Алексей Хромов – Спас на дне (страница 4)

4

ОВД был через два квартала, в таком же сталинском доме, только без снопов. У крыльца в тени тополя стояла белая «Камри» с работающим мотором, и водитель спал за рулём, открыв рот, в прохладе кондиционера.

Кабинет начальника уголовного розыска был на втором этаже, в конце коридора, и дверь стояла нараспашку, подпёртая огнетушителем. Одно окно, карта района на стене, электрический чайник, и за столом — женщина в форменной рубашке с тёмными полукружьями под мышками. Под стеклом на столе лежали фотографии: трое детей разного роста, все щербатые.

— Кравец, — сказала она, не вставая, и протянула руку через стол. Рука была сухая и сильная. — Архипов? Чай будете. Горячий. От жары — горячий, не верите — зря.

— Спасибо, нет.

Она всё равно налила в гранёный стакан в подстаканнике и подвинула к нему. Потом взяла из банки сушку, сжала в кулаке, и сушка хрустнула на три части.

— Значит, так. Двадцать седьмого, около двадцати трёх пятидесяти, четверо подростков в Затонской церкви. Пиво. Один провалился в подклет за телефоном. Там мужчина. Разбежались. Девочка утром рассказала матери, мать позвонила в дежурку в семь ноль пять. Наряд пошёл пешком, по тракту машина не пройдёт. Подняли в восемь сорок. Мужчина пожилой, в костюме. Документов нет. Обуви нет. На глазах два пятака.

Она говорила так, как читают список покупок, и ела сушку по кусочку, между пунктами.

— И вот.

Она поставила на стол бумажный пакет и развернула края. В пакете лежал кроссовок, серый от засохшего ила. Архипов наклонился. На язычке изнутри крупными печатными буквами было написано: ПАХОМОВ К.

— Рядом лежал, — сказала Кравец. — Пахомов Константин, пятнадцать лет. Мать на хлебозаводе, формовщица. С детьми я сама поговорю.

— Я бы тоже хотел.

— Поговорите. После меня. — Она посмотрела на него. — Они и так.

Что «и так», она не объяснила, и он не спросил.

— Девочка ещё лодку видела. У колокольни, с фонарём. Я записала.

— Рыбак?

— У колокольни не ловят.

— Почему?

— Не ловят, и всё. Там яма. — Она помолчала. — Сомовая.

Архипов подождал, не скажет ли она ещё что-нибудь про сомов, но она взяла вторую сушку.

— Мне сказали, это бывший директор ГЭС, — сказал он.

— Вам сказали.

— А вы?

— А я жду экспертизу. Эксперт из области завтра. Пока — неустановленный мужчина пожилого возраста.

— Но вы его узнали.

— Я его видела два раза в жизни, — сказала Кравец. — Один раз на плакате.

— А второй?

Она сломала сушку и посмотрела в окно, на белую «Камри».

— Глава района, — сказала она. — С утра третий раз заезжает. Спрашивает, не нужно ли чего.

— А нужно?

— Нам — нет.

5

Морг был через двор, в подвале районной больницы. Шли пешком. Двор был пустой и белый, солнце сквозь дым светило со всех сторон сразу, как лампа в операционной. Кравец шла быстро, коротким шагом, и говорила, не поворачивая головы.

— Девятнадцатое августа восемьдесят восьмого. Ночь. Гроза была, сухая, без дождя. Ехал один, на служебной. Чёрная «Волга». На дамбе пробил ограждение — вы проезжали, там кусок новый. Свидетель видел, как машина шла по дамбе без фар. Водолазы искали три дня. Там двадцать метров и течение к водоприёмнику. Не нашли ни машину, ни его. Через год признали умершим. Потом камень поставили. Потом часовню.

— Три дня, — сказал Архипов. — Двадцать метров, и не нашли «Волгу».

— Не нашли.

— Кто решил перестать искать?

— Не знаю. — Она перешагнула через шланг, брошенный поперёк двора. — Мне шестнадцать было.

Он хотел сказать, что в шестнадцать люди знают больше, чем потом признают, — это было из тех наблюдений, которые он делал о других и которые подтверждались так часто, что он перестал считать их наблюдениями, — но не сказал.

— Чёрная «Волга», — сказал он вместо этого. — У нас в области ею детей пугали, когда я был маленький. Ездит ночью, и кто в неё сядет…

— Это у вас её выдумали, — сказала Кравец. — У нас она была.

Она потянула железную дверь подвала, и оттуда пахнуло тем, что в подвале считалось холодом.

В коридоре стояли каталки. Семь. Архипов посчитал их, не собираясь считать. На каждой под простынёй лежало что-то длинное, и у двух простыни были коротки, и из-под них торчали ступни — жёлтые, старые, с загнутыми ногтями и бирками на больших пальцах. Под потолком гудел вентилятор и гонял по коридору тёплый воздух, пахнущий хлоркой, формалином и тем сладким, ради чего хлорка и формалин существуют.

— Жара, — сказал санитар, выходя им навстречу. — Старики. Камера на шесть, у меня одиннадцать. Лёд с рыбзавода возим, в мешках.

Ему было лет шестьдесят. Клеёнчатый фартук на голое тело, сигарета за ухом. Звали его, судя по тому, как к нему обратилась Кравец, Гена.

— Гена, покажи.

Того, кого подняли из Затонья, положили отдельно, в прозекторской, на стол, обложенный мешками со льдом. Лёд таял, и с края стола на кафель капало: раз — пауза — раз. Гена откинул простыню до пояса, аккуратно, двумя руками, как откидывают одеяло со спящего.

Архипов посмотрел.

Сначала он увидел то, что видел на сотнях столов: лицо, которое уже никому не принадлежит. Серо-белое, восковое, с размытыми, как на старой фотографии, чертами. Потом увидел то, чего на сотнях столов не было. Волосы были причёсаны. Ровно, на пробор, влажной расчёской, и на висках ещё блестели полоски от зубьев.

— Это кто сделал?

Гена переступил с ноги на ногу.

— Я. А что? Я сверху только. Не положено ему лохматым.

— Гена, — сказала Кравец.

— Я ничего не трогал. Я только сверху.

Костюм был тёмный, в тонкую полоску, двубортный, с широкими лацканами, какие носили лет двадцать пять назад. Ткань от ила стала жёсткой, как брезент. Воротник рубашки стоял вокруг шеи, как хомут на жеребёнке.

— Костюм не по размеру, — сказал Архипов. — Шили на человека килограммов на тридцать тяжелее.

— Он крупный был, — сказал Гена.

— Гена.

— Я в смысле — костюм крупный.

На левом лацкане был значок. Маленький, эмалевый, синий с серебром: плотина, над ней молния, по кругу надпись — «30 лет Ясноводской ГЭС. 1957–1987». Гена протянул руку и тронул значок кончиком пальца — не так, как трогают улику, а так, как в церкви трогают край иконы, когда думают, что никто не видит.

— Сам, — сказал он негромко. И замолчал.

— Гена.

— Молчу. Я ничего.

Архипов перевёл взгляд на руки. Их, видимо, разняли при подъёме, и теперь они лежали вдоль тела — узкие, жёлтые, с длинными ногтями. Ногти были длинные, но ровные на концах. Когда-то их стригли — аккуратно, не один раз, кто-то, кто умел, — а потом перестали.

— Кто ему стриг ногти? — спросил Архипов.