Алексей Хромов – Спас на дне (страница 3)
Он вышел к ней. Кроссовок стоял у двери один, на боку, чёрный от засохшего ила, с вывернутым язычком.
— Потерял.
Мать посмотрела на его ногу. На порез, на серую кайму под ногтями. Смотрела долго, и Костя ждал, что она спросит.
— Ноги помой, — сказала она. — Говорила же: на дно не ходить.
Больше она не спросила ничего. Она прошла на кухню, достала нож, отрезала от батона горбушку и положила её на край стола, отдельно.
В семь десять женский голос сказал:
— Уровень воды у плотины — девяносто восемь и четыре.
Цифра была та же, что вчера. Радио округляло, и сантиметр, который вода отдала за ночь, в эфир не попал. Но он был. Костя это знал.
Он смотрел на кроссовок у двери. На язычке, изнутри, чёрным маркером, крупными печатными буквами было написано: ПАХОМОВ К. Мать подписала оба в прошлом июне, перед лагерем, чтобы не спёрли.
Второй лежал сейчас в подклете, в холодном иле, у босых ног человека, которого кто-то причесал на пробор. Буквы на нём мать писала крупно, чтобы их можно было прочесть при любом свете.
Даже при фонаре.
Глава 2. Сам
1
Кондиционер в машине не работал с мая. Архипов всё собирался его починить, и в мае это было неважно, в июне терпимо, а к концу июля превратилось во что-то вроде убеждения, которое уже неловко менять. Окна он держал закрытыми. Выбор был из тех, что кажутся простыми только на бумаге: открыть окна и дышать дымом или не открывать и дышать тем, что остаётся в салоне «Форда» при сорока градусах, — собственным потом, нагретым пластиком, пылью с торпеды. Он выбрал второе. Второе, по крайней мере, было его.
На пассажирском сиденье лежал ингалятор, синий, с белым колпачком, а под ним — тонкая книжка в мягкой обложке, с карандашом вместо закладки. С обложки смотрело усатое лицо. Ингалятор Архипов время от времени брал и встряхивал возле уха. По звуку, как погремушку, он умел определить, сколько осталось доз. Осталось дня на три. Если не дышать.
Лес начался за Покровским поворотом и стоял по обе стороны дороги целый, зелёный, с виду нетронутый, но от корней, из-под мха, из самой земли поднимался дым, будто лес варили на медленном огне. Видимость была метров пятьдесят. Дорога кончалась в пятидесяти метрах, и из этого конца без предупреждения выходили вещи: лесовоз с брёвнами, пожарная машина с мигалкой, которая в дыму казалась розовой, корова. Корова стояла посреди полосы и смотрела на него через лобовое стекло с выражением, которое у человека он назвал бы усталостью. Он объехал её по встречной.
У обочины на табуретке сидела старуха в марлевой повязке и продавала чернику. Перед ней стояли литровые банки, и на картонке было написано: «ЧЕРНИКА. НЕ ГОРЕЛАЯ».
Через километр из дыма вышел гаишник — в повязке, с жезлом, в фуражке, под которой, судя по лицу, у него давно всё сварилось. Архипов опустил стекло, и в салон вошёл лес: горелая хвоя, торф, что-то химическое, как от тлеющего провода. Горло сжалось сразу, будто в него вставили кулак.
— Куда?
— Ясноводск.
Гаишник посмотрел на удостоверение и вернул его, не раскрыв до конца.
— Дальше по фарам езжайте, — сказал он. — Там, на подъезде, яма горит, с правой стороны. Туда не суйтесь. Сверху твёрдое, а внизу пусто. — Он помолчал и добавил без всякой связи, глядя куда-то в дым, в сторону, где должна была быть вода: — Вы к нам надолго — рыбу там не берите. У них рыба сейчас сама на берег выходит. Нехорошая рыба.
— Я не рыбачу.
— Ну и правильно, — сказал гаишник и махнул жезлом, как отпускают, а не как пропускают.
Архипов поднял стекло и минут пять дышал так, как учили в детстве: носом, на четыре счёта, потом ртом, на восемь. Учил его этому один человек — стоя над ним с секундомером, по-военному, — и счёт до сих пор звучал у него в голове чужим голосом.
Радио держало областную волну до Покровского, потом осталось одно шипение — ровное, с присвистом, как будто кто-то дышал в микрофон и не решался заговорить. Архипов не выключал. Шипение было лучше тишины, в которой слышно, как дышишь сам.
Пот стекал с бровей в глаза. Рубашка прилипла к спинке сиденья, и когда он наклонялся вперёд, чтобы разглядеть дорогу, спина отклеивалась со звуком, с каким снимают пластырь.
Начальник позвонил ему в половине девятого, домой.
— Глеб Андреевич, собирайся. Ясноводск.
— Что там?
— Директор ГЭС всплыл. Бывший. Двадцать два года как утонул, а тут, говорят, лежит в церкви, в костюме, как новенький.
— Почему не районные?
— Потому что глава района звонил губернатору в семь утра.
Архипов подождал продолжения, но продолжения не было, и он понял, что это и есть объяснение, полное и исчерпывающее, и что других объяснений у таких вещей, в сущности, не бывает.
— Фамилия?
— Сам узнаешь, — сказал начальник. — Там все знают. И это… подыши там. Воздухом.
Он засмеялся и отключился.
Салфетки лежали в бардачке. Архипов, не отрывая глаз от дороги, нажал на крышку, и она откинулась ему на колени вместе со всем, что за ней было: фонарик, техпаспорт, пачка салфеток, стопка конвертов, перетянутых аптечной резинкой. Конверты были одинаковые, белые, с синим штампом в углу. Он взял салфетки, а конверты, не глядя, затолкал обратно и закрыл бардачок коленом. Защёлка давно была сломана, и крышка держалась, пока её не трогали.
2
Лес кончился, и дорога вышла на плотину.
Указатель: «ЯСНОВОДСК». Под буквами — рельефная молния в кулаке, крашенная серебрянкой. Дальше дорога шла по гребню, прямая, как линейка, больше километра, и на бетонных стыках колёса стучали ровно, как в поезде: тук-тук, пауза, тук-тук.
Слева лежало водохранилище — вернее, то, что от него было видно: коричневая неподвижная плоскость, уходящая в дым, а между ней и бетоном — полоса обнажённого склона, серая, в трещинах. На самом бетоне, высоко над водой, тянулась тёмная ровная черта, там, где вода стояла всегда. Как след в ванне, из которой выдернули пробку.
Справа, метрах в тридцати внизу, лежал город. Крыши, дворы, трубы, фасад ДК с мозаикой, которую сверху было не разобрать, — всё это было ниже воды. Архипов подумал об этом не как следователь, а как человек с астмой: город жил под водой и дышал только потому, что его держала стена, по которой он сейчас ехал.
На середине плотины бардачок откинулся сам. Конверты съехали на коврик. Архипов, не сбавляя скорости, наклонился, собрал их, не глядя, и сунул обратно.
В конце плотины дорога поворачивала на дамбу, вдоль высокого берега, и там, слева, над водой, один пролёт ограждения — метров десять — был светлее остальных, другой краски, будто его поставили позже. Архипов отметил это так, как отмечал всё: без мысли, на склад. Над дамбой на обрыве стояла маленькая белая часовня, похожая на кусок сахара, с потускневшей в дыму маковкой. Возле часовни никого не было. Он проехал мимо.
3
Гостиница «Волна» стояла в Соцгороде, в сталинском доме с колоннами и лепными снопами над входом. Неоновая «В» на крыше не горела, и в дыму над улицей висело бледно-синее: «ОЛНА».
Администратор, крупная женщина в халате с подсолнухами, обмахивалась пластмассовым веером, хотя на стойке рядом с ней крутился вентилятор. Ключ она выдала на деревянной груше, с номером 512.
— Пятый этаж. Лифт с мая не работает.
— Ничего.
— Надолго к нам?
— Как пойдёт.
Она посмотрела на удостоверение, потом на него, и веер остановился.
— Вы по тому… — Она не договорила и показала глазами на стену, в сторону плотины. — По Затонью?
— По Затонью.
— Говорят, Сам, — сказала она шёпотом. И тут же, громко, по-казённому: — Завтрак с семи до девяти, в буфете. Горячей воды нет.
— Кто — сам?
Она посмотрела на него, как на иностранца, который спросил, где тут Кремль.
— Ну — Сам.
На площадке третьего этажа Архипов остановился, держась за перила. Перила были липкие. Дышать приходилось осторожно, как несут полную чашку. Ингалятор он доставать не стал: до пятого оставалось два пролёта, а доз — на три дня.
Вентилятор в номере был. Архипов включил его, вентилятор загудел, но лопасти не двинулись. Он толкнул их пальцем. Лопасти сделали один оборот и встали, продолжая гудеть, как будто вентилятор помнил, что должен делать, но не помнил зачем.
Из окна была видна плотина — отсюда, снизу, она закрывала полнеба — и справа, на высоком берегу, Нагорный: девятиэтажки, и все балконы белые. На каждом висела или лежала мокрая простыня, и в жёлтом дыму это было похоже на что-то больничное, на то, что уносят по коридору, пока посетители смотрят в другую сторону.
Вода из крана пахла тиной. Он умылся. В зеркале был мужчина с мокрыми бровями и тяжёлым подбородком. Подбородок был не его. Он появился года три назад, как появляются в доме часы, доставшиеся по наследству, которые не хочешь носить и неудобно выбросить.
Телефон показывал одну палочку сети и ни одного пропущенного. Дочь не звонила с апреля. Это было в пределах. Он так это для себя называл — в пределах.