Алексей Хромов – Спас на дне (страница 17)
Геодезист установил треногу на краю обрыва и что-то крикнул Вагину. Вагин кивнул и пошёл к нему. На ходу обернулся:
— Кстати. Если вам нужен катер — у меня стоит на мысу. Могу дать. С бензином.
— Не нужно, — сказала Нина.
Белая «Камри» подъехала через десять минут. Сухов вышел из неё, как выходят из машины люди, которые много выходят из машин на глазах у других: застегнул пиджак, одёрнул манжеты, посмотрел по сторонам. Увидел «Лэнд Крузер». Лицо у него не изменилось, только правая рука нашла на левой кольцо.
С Вагиным он поздоровался издалека, кивком, и тот кивнул в ответ так же — коротко, как кивают соседям по лестничной клетке, которых встречают слишком часто. Потом Сухов подошёл к Архипову и взял его под локоть — тем же движением, каким вчера брал Ершова.
— Отойдём.
Отошли к сараям. Сухов крутил кольцо.
— Я не вмешиваюсь, — сказал он тихо. — Это ваша компетенция. Но я как глава обязан информировать. — Он смотрел не на Архипова, а через его плечо, на чёрную машину. — Проверьте москвича.
— В связи с чем?
— В связи с тем, что он тут с весны. Что ему часовня мешает. Что ему весь город мешает. — Кольцо сделало полный оборот. — И что он по ночам на плотине катается. Без фар. У меня камеры, я вижу.
Архипов вспомнил цепочку фонарей на парапете, гаснущих по очереди. Двадцать три сорок. Часы, которые спешат.
— Когда катается?
— Регулярно. — Сухов отпустил его локоть. — Я вам записи дам. Если нужно. По линии администрации.
— А зачем ему кататься по плотине без фар?
Сухов посмотрел на него. Потом на воду.
— Это вы у него спросите, — сказал он. — Это ваша компетенция.
6
Сухов уехал. Вагин с геодезистом ушли вдоль обрыва, к мысу, и их голоса — «сорок два!», «пиши!» — ещё какое-то время доносились из дыма, всё тише. Старухи сидели на лавке. Филиппыч курил.
Нина стояла у кромки воды — не у самой, в двух шагах, там, где ил был ещё сухой, — и смотрела на кол с верёвкой.
Последний раз она заходила в воду в начале августа восемьдесят восьмого. Здесь же, у станции, с девчонками, после отряда. Вода была тёплая, как чай, и зелёная, и в ней стояли мальки, не боялись ног. Андрюха Мельник сидел на берегу, на перевёрнутой лодке, с охапкой ромашек, которые уже завяли, и смотрел не на неё, а на колокольню. Потом он сказал ей что-то — она помнила, что сказал, помнила каждое слово, — и она вышла из воды и больше в неё не входила.
Что именно он сказал, она не вспоминала. Это было не забыто. Это было убрано — как убирают зимние вещи на антресоли: знаешь, где лежат, и не лезешь.
— Он всегда тут швартуется? — спросила она.
— Всегда, — сказал Филиппыч. — Двадцать лет на одном месте.
Архипов подошёл к ней. Вода перед ними была бурая, гладкая, без единой морщины, и дым над ней лежал так низко, что казалось — можно наклониться и потрогать. Где-то далеко, над тем местом, где была колокольня, кричали чайки. Много чаек. Крик был не рассыпчатый, как обычно, а собранный в одну точку, как кричат чайки, когда внизу под ними что-то есть.
Нина слушала их, наклонив голову.
Из дыма медленно, без плеска, выплыло весло.
Оно шло к берегу само, лопастью вперёд, чуть поворачиваясь, как стрелка компаса, которая ищет север. Деревянное, тёмное от воды. На рукояти — красная изолента, намотанная толсто, в несколько слоёв, как мотают, когда натирает ладонь.
Весло ткнулось в ил у самых Нининых ботинок и остановилось.
Нина не наклонилась. Она стояла и смотрела на изоленту.
— Толино, — сказал за спиной Филиппыч. Сигарета у него погасла. — Он всегда красной мотал. Руки у него потели.
Архипов шагнул вперёд, в ил, и поднял весло. Оно было лёгкое. С лопасти текла вода, и в воде, мелко, крошкой, плавало что-то белое — размокшее, мягкое, как мякиш.
Чайки над колокольней кричали, не переставая.
Нина достала телефон и набрала МЧС ещё раз. Катер был всё там же, на левом берегу, возил воду к торфяникам. «К десяти, — сказали ей. — Может, к одиннадцати. Что у вас там, срочное?» Нина посмотрела на весло в руках Архипова, на белую крошку, которая стекала с лопасти вместе с водой.
— Пока не знаю, — сказала она. — Пока — весло.
Она убрала телефон в карман, к недоеденной сушке, и снова посмотрела на воду, туда, где кричали чайки.
— Одно, — сказала она. — Вёсел два. Где второе?
Глава 8. Сомовник
1
Бассейн в санатории «Ясные Зори» спускали каждый июль, и каждый июль его отдраивал трудовой отряд. В восемьдесят восьмом отдраивал Толя Ершов.
Он стоял на дне, в резиновых сапогах на три размера больше, и тёр щёткой кафель, и кафель был скользкий, зелёный, в слизи, которая пахла так, как пахнет лягушка, если взять её в руки. Солнце било прямо в чашу бассейна, и чаша держала его, как сковородка, и пот тёк у Толи по спине в штаны. Наверху, по бортику, ходили девчонки из отряда с вёдрами и визжали, когда кто-нибудь брызгал на них из шланга.
На дне бассейна была мозаика. Толя знал её наизусть, потому что драил её третий день. «Дары Волги». Лещи, судаки, щуки, раки, какая-то утка с колосом в клюве — всё это по кругу, синим и золотым, — а в середине, самый большой, во всю ширину дна, сом. Чёрный, с белым брюхом, с усами, которые загибались вверх, как у старика на картинке в учебнике истории. Глаз у сома был из жёлтого стекла и смотрел на Толю, где бы Толя ни стоял.
Толя тёр сому усы и думал об отце.
Отец поймал сома в восемьдесят шестом, в августе, у самой колокольни, где яма. Не такого, как на мозаике, — поменьше, метра на полтора, но всё равно. Отец работал лодочником при ГЭС и знал, что сомов не берут, но у Тольки тогда не было зимней куртки, а в санатории на кухне давали за хорошую рыбу хорошие деньги. Отец отвёз сома на кухню ночью, в мешке. Сома запекли. Сома подали на банкет — тридцатилетие ГЭС было через год, а это был какой-то другой банкет, с москвичами. Сома съел Сам.
Через неделю отца вызвали в заводоуправление, в актовый зал, при всех, и Сам сказал в микрофон, что браконьерам на ГЭС не место. Сказал весело, с шуткой, и в зале смеялись. Отца уволили в тот же день. Отец пил год. В июле восемьдесят седьмого его нашли у лодочной станции, в собственной лодке, лицом вниз, в двух ладонях дождевой воды на дне.
Куртку Тольке так и не купили.
Толя тёр сому усы, и щётка скребла по кафелю, и жёлтый стеклянный глаз смотрел. Толя плюнул сому в глаз и растёр плевок щёткой. Потом огляделся — не видел ли кто. Никто не видел. Девчонки визжали на бортике.
— Ершов, — сказали сверху. — Иди-ка сюда на минутку.
На бортике стоял Аркадий Викторович.
2
Аркадию Викторовичу было двадцать два года, и он был командиром отряда, и секретарём комсомола ГЭС, и все называли его по имени-отчеству, хотя он просил звать просто Аркадием. Он был худой, в белой рубашке с закатанными рукавами, в очках, которые он носил в тот год, а потом перестал. Он никогда не кричал. Он вообще говорил так тихо, что к нему приходилось наклоняться, и все наклонялись.
Он отвёл Толю за лодочный сарай санатория, туда, где лежали перевёрнутые лодки и пахло смолой и тиной, и сел на лодку. Толя остался стоять. Аркадий Викторович достал из кармана бумажный свёрток, развернул. Там был бутерброд с колбасой — с настоящей, копчёной, которой в городе не было даже у Самого в буфете.
— Ешь.
— Я не хочу.
— Ешь, Толя. — Он не приказывал, он просил. — Ты худой. Мне за тебя отвечать.
Толя взял. Колбаса была жирная, солёная, и он съел бутерброд в четыре укуса, стоя, и облизал пальцы. Аркадий Викторович смотрел, как он ест. Смотрел внимательно, как смотрят на что-то хорошее.
— Ты сегодня сому в глаз плюнул, — сказал он.
Толя перестал облизывать пальцы.
— Я никому не скажу, — сказал Аркадий Викторович. — Я понимаю. — Он помолчал. — Твой отец хороший был. Лодки мне в детстве давал. Бесплатно.
— Он браконьер был.
— Кто сказал?
— Все.
— А ты как думаешь?
Толя не знал, как он думает. Он думал, что куртки нет. Что отец лежал в лодке лицом вниз в двух ладонях воды. Что сом был вкусный — все, кто был на банкете, говорили потом, что сом был вкусный.
— Он рыбу съел, — сказал Аркадий Викторович очень тихо, будто сам себе. — Съел, облизнулся и сказал в микрофон, что твоему отцу не место. А тот, кто рыбу поймал, — умер. А тот, кто съел, — живёт. Хорошо живёт, Толя. Колбасу вот такую ест. Каждый день.