Алексей Хромов – Спас на дне (страница 16)

— Вчера, — сказал Архипов. — На поминках. Ершов сказал «мы».

— Пьяный был.

— Пьяные редко выдумывают местоимения.

Нина достала из кармана сушку, остаток утренней, и сломала её в кулаке ещё раз.

— Вы их знаете, — сказал он. Не спросил.

— С первого класса. Всех пятерых. Один класс, «Б». Грачёв на первой парте, потому что заикался и учительница его жалела. Сухов на последней. Мельник всё записывал. Толька Ершов списывал у Мельника. Рябов молчал. — Она пожала плечами. — Обычный класс.

— А в восемьдесят восьмом?

— В восемьдесят восьмом мне было шестнадцать.

— Вы это уже говорили.

— Значит, так и было.

Он молчал. Машина стучала колёсами по стыкам плит — тук-тук, пауза, тук-тук.

— Лето было жаркое, — сказала Нина, глядя в стекло. — Как это. Грозы сухие. Отряд в санатории — вся школа там болталась, кто не уехал. Андрюха Мельник за мной тогда ходил. — Она помолчала. — С цветами. С полевыми. Где-то рвал на откосе.

— И?

— И ничего. Ладно. Дальше.

Она сказала это тем же голосом, каким говорила подчинённым на планёрке, и Архипов, кажется, понял, что дальше не будет. Он переключил передачу. На съезде с плотины, у светлого пролёта ограждения, Нина отвернулась к своему окну — туда, где был Соцгород, — и смотрела на него, пока пролёт не остался позади.

4

Лодочная станция была пустая.

Сараи стояли в ряд над обрывом, запертые, с облезлыми номерами на дверях. Лодки лежали внизу, на сухом дне, вверх килем, как дохлые рыбы. Вода ушла от них уже на пятьдесят метров. У самой кромки, там, где начиналась вода, бурая и неподвижная, торчал из ила кол с привязанной верёвкой. Верёвка уходила в воду и была пустая.

Сторож станции, Филиппыч, сидел на табуретке у своей будки, в ватнике на голое тело — в ватнике, в тридцать градусов, — и курил «Приму» без фильтра.

— Толя? — сказал он. — Толя вчера ушёл. Ночью. Поздно, одиннадцатый час. Пьяный был в сосиску. С поминок. Сел в лодку и ушёл.

— Куда?

— К Бате, сказал. Поминать. — Филиппыч выпустил дым в дым. — Он всегда так. Нажрётся и к колокольне. Ночует там в лодке. Утром приходит.

— Сейчас восемь, — сказала Нина.

— Ну. Не пришёл пока.

— Батю поминать? — переспросил Архипов.

— Ну, — сказал Филиппыч и посмотрел на него, как на приезжего. — Батю, Самого. Кого хочешь. У нас что сом, что директор — одно слово. — Он сплюнул табак с губы. — Отец его тут же, на станции, лодочником был. При ГЭС. Сома поймал однажды, продал на кухню в санаторий. Его за это и попёрли. Браконьерство. А сома того, говорят, на банкете сам Сам и съел. — Филиппыч помолчал. — Отец через год спился. Толька с тех пор сомов отпускает. Всех. Даже мелочь.

Нина слушала, глядя на кол. Эту историю она знала. Её знали все. Её никто никогда не рассказывал вслух — рассказывали вот так, приезжим, между затяжками.

— Велосипед его?

Велосипед стоял у сарая номер девять — старый «Урал», с изолентой на руле. Нина потрогала сиденье. Сиденье было холодное — насколько что-то могло быть холодным в этот август.

Архипов стоял у края обрыва и смотрел в дым, туда, где должна была быть колокольня. Видно было метров на восемьдесят. Дальше — ничего.

— Есть лодка? — спросил он.

— Мотор сдох, — сказал Филиппыч. — Бензина нет. Вёсла есть.

Он кивнул на лодку, лежавшую ближе других к воде, — голубую, облупленную, с номером на борту. Архипов посмотрел на неё. Потом на Нину.

— Сплаваем?

— Я не сяду, — сказала Нина.

— Почему?

— Я сухопутная.

Она сказала это спокойно, как говорят «я не курю». Архипов подождал объяснения. Объяснения не было. Нина стояла, заложив руки за спину, и смотрела не на воду, а на кол с пустой верёвкой.

— Вы на воде работаете, — сказал он. — Город на воде.

— Двадцать два года не садилась, — сказала Нина. — И не купаюсь. Могу позвонить в МЧС, у них катер.

— Звоните.

Она позвонила. У МЧС катер был на пожаре, на левом берегу, возил воду. Будет к десяти. Или к одиннадцати. Нина сказала: «Ладно», положила трубку и снова посмотрела на кол.

5

Чёрный «Лэнд Крузер» спустился к станции по грунтовке, не сбавляя хода, и встал поперёк, прямо у будки. Филиппыч поднялся с табуретки. Две старухи, которые с раннего утра сидели на лавке у верхних сараев — неизвестно зачем, как сидят старухи на всех лавках, — одновременно повернули головы.

Машина была большая, квадратная, чёрная, с тонированными стёклами, и дым на её капоте лежал серой пудрой, как на всех машинах в городе, но на этой почему-то казался чужим. Из-за руля вышел мужчина. Лет сорока пяти, загорелый не здешним загаром — ровным, морским. Белая рубашка навыпуск, светлые брюки, тёмные очки, хотя солнца не было. На запястье — часы, тяжёлые, стальные. Следом из машины вылез молодой парень с треногой и оранжевым ящиком — геодезист.

— Доброе утро, — сказал мужчина. Он смотрел на Архипова, на Нину, на форму, на удостоверение, которое Архипов не доставал. — Вагин. Игорь Вагин. «Волга-Девелопмент». Вы, я так понимаю, по старику.

— По старику, — сказал Архипов.

— Ужасная история. — Вагин снял очки, протёр их краем рубашки. Глаза у него были светлые и спокойные, как у человека, которому нечего бояться в этом городе, потому что он может его купить. — Я, собственно, по делу. Станция теперь моя. С июля. Санаторий, мыс, береговая полоса до дамбы. Мне надо промерить дно, пока его видно. Такого шанса больше не будет — через месяц вода придёт.

— Что вы тут строите? — спросила Нина.

— Марину. Яхт-клуб. Пирсы, эллинг, гостиница. — Он повёл рукой вдоль берега — от станции до обрыва, до Камня, — и рука остановилась, не дойдя до часовни, но показывая на неё. — Вон там будет въезд. Там самое удобное место — высокий берег, дорога, вид.

— Там часовня, — сказала Нина.

— Часовню перенесём. — Вагин улыбнулся. — Я уже говорил с епархией. Епархия не против. Новую поставим, каменную, лучше этой. Бог — он и на новом месте Бог.

Одна из старух на лавке плюнула. Не в сторону Вагина — просто на землю, себе под ноги, и перекрестилась. Вторая сказала громко, ни к кому:

— Опять чёрная приехала.

Когда Вагин отошёл к геодезисту, та же старуха поманила Нину пальцем и сказала, понизив голос, но так, что слышно было и Архипову:

— Нинка. Это ж опять она. Как тогда.

— Тёть Валь, — сказала Нина. — Это «Тойота». Японская. Две тысячи восьмого года.

— Японская, — сказала старуха и поджала губы. — Ну-ну. Та тоже, может, была японская.

Вагин тем временем вернулся, отряхивая руки, и продолжил, будто и не отходил. Он не повернулся к лавке. Он смотрел на Нину.

— Вы местная, — сказал он. — Может, объясните мне. Я второй месяц тут. Мне город продаёт землю, мне глава района жмёт руку, мне в администрации наливают коньяк — а на улице мне вслед плюют. Из-за часовни, в которой висит фотография директора ГЭС. Не икона — фотография. — Он развёл руками. — Вы тут кому молитесь?

Нина откусила яблоко.

— Каждый своему, — сказала она.

Он перевёл взгляд на Архипова.

— Вы ведь тоже не местный. Вы же видите. Люди живут под плотиной, которую построил один человек, и двадцать лет ставят ему свечки. А тот, кто хочет дать им работу, — чёрт на чёрной машине. — Он усмехнулся. — Мне нравится ваша область. Но у неё какая-то… странная иерархия ценностей.

Архипов ничего не ответил. Он смотрел на Вагина — на ровный загар, на спокойные руки, на то, как тот стоял на этом берегу, будто берег уже был его, — и поймал себя на том, что ему приятно слушать человека, который говорит «иерархия ценностей» и не извиняется за это. Это было неприятно замечать.