Алексей Хромов – Спас на дне (страница 15)
Он поднял глаза выше.
Там, где по его расчёту была колокольня, в чёрном, низко, над самой водой, горел огонёк. Жёлтый, тёплый, дрожащий. Он не двигался. Он стоял на одном месте, как стоит лампа на подоконнике, когда кто-то сидит у окна и ждёт.
Архипов смотрел на него долго. Потом вспомнил, как сказал Лунин: в такую жару многим не спится.
Огонёк не уплыл. Он погас.
Глава 7. Торф
1
Нина проснулась в пять двадцать, за десять минут до будильника, как всегда. Будильник она всё равно не отключала: пусть звонит, раз заведён.
Серёга уже не спал. Он лежал на спине, огромный, в трусах, поверх простыни, и смотрел в потолок, по которому ползла трещина, похожая на реку на карте. От него пахло машинным маслом — не сильно, привычно, как пахнет от дома, в котором живёшь. Масло въелось ему в кожу у ногтей двадцать лет назад и не отмывалось ничем.
— Опять горит, — сказал он. — Слышишь?
Она слышала. Не звук — запах. Он пришёл ночью, пока спали, и лёг в дом, как собака ложится у двери. Горелая земля, прелая хвоя, что-то сладковатое, как подгоревшее варенье. Торф. Посёлок Торфяной стоял на левом берегу, на краю бывших разработок, и когда торф горел, он горел у них под огородами.
Дом был старый, бревенчатый, обшитый вагонкой, с верандой, с гаражом, в котором Серёга чинил полпосёлка. Нина встала, сунула ноги в тапки, пошла на кухню и включила чайник. Потом телевизор — без звука. По телевизору показывали Москву: Красную площадь в сером, людей в масках, мэрию. Потом лес. Потом опять лес. Потом кто-то в пиджаке у карты с красными пятнами.
Из банки на холодильнике она взяла сушку, сжала в кулаке, сушка хрустнула. Съела кусок. Остальное положила в карман халата — на потом.
Средний, Мишка, одиннадцать, пришёл на кухню в шесть, босиком, с отпечатком подушки на щеке.
— Мам, пацаны сегодня на дно идут. К колокольне.
— Нет.
— Там все ходят.
— Там ил. Засосёт — не вытащим.
— Там дорога. Каменная.
— Дорога кончается, ил начинается, — сказала Нина. — Нет.
Мишка посмотрел на неё тем взглядом, которым смотрят на закрытый магазин, и налил себе чаю. Нина подумала, что Люба Пахомова тоже, наверное, говорила «нет». И что у Любы теперь в сейфе у Нины стоит один кроссовок.
Серёга вышел следом, в трениках, сел напротив и стал намазывать масло на хлеб — толсто, как мажут, когда впереди день в яме под чужой машиной.
— Мужики вчера в гараже говорили, — сказал он, не поднимая глаз от хлеба. — Толька Ершов на поминках орал. «Не убивали», говорят, орал.
— Слышала.
— Ты ж с ними училась.
— Училась.
— Ну?
— Ну и всё, — сказала Нина.
Серёга кивнул и откусил хлеб. Он был с Торфяного, не из Соцгорода, и за семнадцать лет так и не научился говорить «Сам» — говорил «ваш директор», как говорят про чужого начальника. Спрашивать дальше он тоже не стал. Не потому, что боялся. Просто знал: когда Нина говорит «ну и всё» — это не дверь, а стена, и стучать в неё — только руку отбивать.
Даша, пятнадцать, спала в наушниках. Тёмка, шесть, спал поперёк кровати, закинув ногу на стену. Нина постояла над ним, поправила простыню, которую он всё равно скинет, и пошла одеваться.
2
В шесть сорок она вышла на крыльцо — в форме, с сумкой, с яблоком в руке — и увидела, что Тёмка уже не спит.
Он стоял у калитки, в одних трусах и сандалиях, и смотрел на соседскую Жульку. Жулька — рыжая, лохматая, дурная, помесь всего со всем — носилась по пустырю за огородами, за соседской кошкой. Пустырь тянулся до самого бора, ровный, бурый, заросший сухим пыреем. Над ним стоял дым — не столбом, а низко, слоем, по колено, будто пустырь дышал.
Кошка ушла в пырей. Жулька рванула за ней, наискосок, к старой дренажной канаве.
И провалилась.
Не упала — провалилась. Земля под ней не треснула, не просела, а просто перестала быть. Только что собака бежала по бурой корке, а через секунду корки не было, была дыра, и из дыры рванул дым — густой, белый, как из печной трубы, когда открывают заслонку. И звук. Нина потом не могла вспомнить, был ли звук сначала, или визг был уже потом. Визг был — высокий, человеческий почти, и оборвался не сразу. Тянулся. Пока тянулся, запахло палёной шерстью.
Тёмка побежал.
Нина не помнила, как спрыгнула с крыльца. Помнила сандалии Тёмки, мелькающие в пырее, — синие, с липучками, она сама их покупала в «Детском мире» в мае. Помнила, как пырей хлестал её по голым икрам. Помнила жар — не в лицо, а снизу, через подошвы: земля под ногами за пять метров до дыры была горячая, как крышка кастрюли.
Она схватила его за резинку трусов. Потом за руку. Потом за всё сразу, подмышки, и рванула на себя, назад, и они упали оба на спину, в пырей.
Там, где Тёмка стоял секунду назад, корка треснула — лениво, с сухим хрустом, как ломается печенье, — и отвалилась в дыру куском, размером с табуретку. Из трещины пошёл дым.
Жулька больше не визжала.
Нина лежала на спине, в форменной рубашке, в сухой траве, и держала Тёмку поперёк живота обеими руками, и он брыкался и кричал: «Жулька! Жулька!» — а она не отпускала. Над ними было жёлтое небо. В нём медленно летела ворона. Нина считала взмахи: раз, два, три. Потом ворона ушла в дым.
— Всё, — сказала Нина. — Так. Всё.
Руки у неё не тряслись. Она это проверила: подняла одну, посмотрела. Не тряслась. Потом встала, подняла Тёмку, взяла его на руки — тяжёлого, шестилетнего, мокрого, пахнущего сном и дымом, — и пошла к дому. Не оглядываясь.
На крыльце стоял Серёга с кружкой. Кружка у него была на весу, чай не допит.
— Жульку, — сказала Нина. — Там. В канаве. Позвони Коле, пусть пожарных. И забор пусть поставят. Прямо сегодня.
Она поставила Тёмку на ступеньку. Тёмка плакал без звука, как плачут, когда уже поняли. Нина присела перед ним на корточки и вытерла ему лицо ладонью.
— Туда нельзя, — сказала она. — Сверху твёрдое. А внизу горит. Понял?
Он кивнул.
— Как это — внизу горит? — спросил он.
— Так, — сказала Нина. — Бывает.
Она встала и посмотрела на яблоко у себя в руке. Оказывается, она так и держала его всё это время — через пырей, через падение, — и оно было смято с одного бока, как будто его сжимали. Она откусила. Яблоко было кислое.
У калитки, в дыму, остановилась серая машина. Из неё вышел Архипов.
3
— Ершов живёт у лодочной станции, — сказал Архипов, когда они отъехали. — Вы сказали, с утра можно.
— Можно.
Он вёл медленно, по плотине, потом по дамбе, с фарами, хотя было утро. Дым лежал на воде ровным слоем, и плотина шла сквозь него, как мост через облако. Кондиционер у Архипова не работал. Окна были закрыты. В машине пахло нагретым пластиком и его ингалятором — кисловато, аптечно.
— У вас трава в волосах, — сказал он.
Нина провела рукой по голове. Сухая травинка. Она выбросила её в щель над стеклом.
— Собака провалилась. Соседская. В торф.
Он посмотрел на неё. Она смотрела вперёд.
— Там сын был, — сказала она. — Младший. Не провалился.
— Вы в порядке?
— Я в форме, — сказала Нина. Потом, помолчав: — Рубашку жалко. Новая.
Архипов не ответил. Проехали середину плотины. Внизу, справа, за парапетом, лежал Соцгород — крыши, трубы, ДК, — и казалось, что он лежит на дне, а они едут по поверхности.