Алексей Хромов – Спас на дне (страница 13)
— Батя, — сказал он шёпотом. — Бать. Ты чего.
И тогда, в пять утра, в дым, в первый раз не ночью, а при свете — если это можно было назвать светом, — ударил колокол.
Глава 6. Вторые похороны
1
Тело не отдавали шесть дней. Гистология, токсикология, образцы в область, образцы из области обратно, подпись, которую надо было ждать, потому что человек, который её ставил, был в отпуске в Турции. За шесть дней из тридцати четырёх интернатов, куда Кравец разослала запросы, ответили девять. Девять раз — «не значится». Остальные молчали, как молчит всё в августе.
За эти шесть дней вода ушла ещё на шесть сантиметров. Радио всё так же говорило «девяносто восемь и четыре».
В ночь перед похоронами Архипов не спал — не потому, что думал о чём-то, а потому, что в номере было тридцать два, и вентилятор так и не закрутился, и простыня, которую он мочил под краном, высыхала за двадцать минут. В начале второго он оделся и поехал на Камень. Зачем, он себе не объяснял. Ему хотелось посмотреть на окно, которое, говорили, не гаснет.
Окно не гасло. Дверь часовни была приоткрыта, подпёрта кирпичом, чтобы шёл воздух.
Гроб стоял посередине, на двух табуретах, закрытый. На крышке лежала фотография из киота — та самая, мужчина с трибуны, — и перед ней горела свеча в банке с песком. В изголовье, на табуретке поменьше, стоял гранёный стакан с водой, накрытый ломтём чёрного хлеба. Хлеб подсох по краям и загнулся, как лист.
У аналоя, спиной к двери, стоял Даниил и читал.
Читал он ровно. Не громко и не тихо, без выражения, на одной высоте, как течёт вода по жёлобу, — церковнославянские слова шли одно за другим, не цепляясь, и в них не было ни паузы, ни вздоха, ни того напряжения голоса, которое бывает у людей, когда они читают над мёртвым. Он читал так, как будто мёртвых не было. Или как будто они были всегда.
Архипов встал у стены. Даниил не обернулся. Он дочитал до конца кафизмы, перекрестился, поклонился, коснувшись пальцами пола, и только тогда сказал, всё так же глядя в книгу:
— Надлежит не прерывать. Можете стоять.
— Вы один?
— Отец Арсений читал до полуночи. Теперь отдыхает. Я — до утра.
— Вы всегда читаете над покойниками?
— Над всеми, кого у нас отпевают. С четырнадцати лет. — Даниил перевернул страницу. — Отец Арсений говорит, у меня голос ровный. Покойникам нужно ровно. Они пугаются, когда живые волнуются.
Он начал следующую кафизму. Архипов постоял ещё минут десять. Воск тёк по свече и застывал на песке каплями, похожими на мелких белых насекомых. Хлеб на стакане чуть заметно шевелился — от сквозняка из двери. Мальчик читал. Голос не дрогнул ни разу.
Уходя, Архипов подумал, что за всю свою службу ни разу не видел человека, которому было бы так спокойно рядом с гробом.
2
Хоронил весь город.
Отпевали на улице, на площадке у валуна, потому что в часовню помещалось тридцать человек, а пришло — Архипов попробовал прикинуть и бросил — тысячи две. Они стояли на гравии, на склоне, на дамбе, вдоль ограждения, на обочинах дороги. Старухи в платках. Мужики с ГЭС в синих куртках с эмблемой, несмотря на жару. Женщины с зонтиками от солнца, которого не было, — был жёлтый дым, и солнце в нём висело медным пятаком. Дети на плечах у отцов. Многие в марлевых повязках, и от этого толпа казалась собранием одинаковых людей без ртов.
Было тридцать восемь градусов. Архипов стоял сзади, у берёзы с рукомойником, и чувствовал, как пот стекает у него по позвоночнику вниз, под ремень, одной холодной струйкой.
Кравец стояла рядом. В форме, без повязки. Она не крестилась.
Гроб вынесли из часовни. Нести полагалось шестерым: шесть ручек, по три с каждой стороны. Архипов посмотрел на тех, кто нёс, и узнал троих. Грачёв — хирург из подвала, белый, в чёрном костюме, с каплями на лысине. Рыбак с лодочной станции, Ершов — побритый, в пиджаке с чужого плеча, с трясущимися руками, которые на ручке гроба трястись перестали. Мужчина в белой рубашке и с обручальным кольцом, которое он время от времени крутил свободной рукой, — глава района, Сухов, это Архипову уже показывали. Четвёртого, высокого, с тяжёлым лицом и опущенными глазами, он не знал. Пятый — сутулый, в очках, в сером пиджаке с кожаными заплатами на локтях — поправлял очки плечом, не отпуская ручки.
Нёсших было пятеро. Шестая ручка, задняя левая, была пустая. Угол гроба проседал, и тот, кто шёл перед пустым углом, — сутулый в очках — нёс, неудобно вывернув руку назад, чтобы гроб не накренился.
— Кто они? — спросил Архипов.
— Рябов, главный инженер, — сказала Кравец, не поворачивая головы. — Высокий. Староста часовни. Мельник — в очках. Историк, музей в ДК. Остальных вы знаете.
— Почему пятеро?
— Отец Арсений благословил.
— Почему — им?
— Спросите у него.
Гроб поставили на табуреты у валуна, у самой доски, и Архипов увидел, что светлое место на бронзе, где было стёртое имя, пришлось как раз над изголовьем.
3
Лунин служил сам. За плечом у него, чуть позади, стоял кто-то из прислуживающих, в чёрном, с кадилом. Дым из кадила, сладкий, смолистый, смешивался с торфяным дымом, и в горле у Архипова возник знакомый шкаф — пока ещё не поперёк, пока ещё боком.
Отпевание шло долго. Люди стояли. Одна старуха в первых рядах опустилась на гравий, мягко, как опускается мешок, и её подняли, отпоили водой из бутылки и поставили обратно. Потом Лунин закрыл книгу и повернулся к людям.
Проповедь была короткая. Архипов потом помнил её почти дословно, хотя ничего не записывал, — так запоминаются вещи, произнесённые тихо, когда все наклоняются вперёд, чтобы расслышать.
— Двадцать два года мы его хоронили, — сказал Лунин. — Каждый Спас. Каждый год. Мы плавали к колокольне, опускали хлеб в воду и думали, что он там. А теперь нам говорят: он был не там. Он был жив. Он умер позже. И я видел, братья и сёстры, я видел ваши лица в эту неделю. Вы вздохнули. Будто камень с души сняли. Будто сказали вам: не вы.
Он помолчал. Где-то на дамбе заплакал ребёнок, и мать зашикала на него.
— А я вам скажу. Неважно, умер ли он тогда. Сказано: всякий гневающийся на брата своего напрасно подлежит суду. Сказано: всякий, ненавидящий брата своего, есть человекоубийца. Кто хоть раз, хоть на миг, хоть во сне пожелал ближнему смерти — тот убил. Не рукой. Сердцем. — Он поднял руку и положил ладонь себе на грудь, на чёрную ткань. — Вы убили его в сердце. Каждый из нас. И я.
Архипов смотрел не на Лунина. Он смотрел на пятерых, которые стояли теперь у гроба, по обе его стороны, как почётный караул, в который их никто не назначал.
Сухов крутил кольцо. Грачёв шевелил губами, будто повторял про себя одно и то же слово и не мог его начать. Мельник смотрел поверх голов, на плотину, туда же, куда смотрела мозаика в ДК. Рябов стоял, опустив голову так низко, что видна была только макушка, седая в тридцать восемь лет. Ершов улыбался. Нехорошо, криво, одной половиной рта, и смотрел не на Лунина и не на гроб, а на воду, в дым, и голову держал чуть набок, как держат, когда прислушиваются.
— Вода уходит, — сказал Лунин. — Земля горит. Господь показывает нам дно наше. Что было под водой — выходит на свет. Не бойтесь этого. Бойтесь думать, что вы чисты.
На словах «и я» он смотрел в конец толпы — туда, где стоял у берёзы Архипов. Или Архипову так показалось. В этом городе многое так казалось.
Архипов повернулся к Кравец. Кравец смотрела на часы.
— Долго ещё? — спросила она шёпотом, ни к кому.
Кто стоял за спиной Лунина с кадилом, пока тот говорил, — как держал кадило, куда смотрел, — Архипов потом, когда понадобилось, вспомнить не смог. Кто-то стоял. Кадило не качнулось ни разу.
Хоронили на Нагорном, на старом кладбище, у самого обрыва, откуда в ясную погоду было видно всё водохранилище. Сегодня видно не было ничего. Могилу вырыли с утра, в сухой рыжей глине, и глина по краям уже растрескалась на жаре, как корка на хлебе. Двое могильщиков в майках сидели в тени соседней ограды и курили, пока шли последние слова.
Гроб опускали на полотенцах. Пятеро держали четыре полотенца, и одно полотенце держали двое — Рябов и Мельник, с двух концов, как держат простыню, которую складывают. Гроб пошёл вниз неровно, одним углом вперёд, стукнулся о стенку, и сверху посыпалась глина.
Потом бросали землю. Земли не было. Была пыль — сухая, рыжая, лёгкая, — она не падала, а сыпалась сквозь пальцы и тут же поднималась обратно облачком, и оседала на ботинки, на брюки, на подолы. Горсти не стучали по крышке, как стучат всегда. Они шуршали.
Ершов бросил свою горсть и отряхнул ладони о пиджак, быстро, будто обжёгся. Сухов бросил и перекрестился — правильно, справа налево, чётко, как подписывают документ. Мельник бросил, посмотрел на часы и что-то отметил про себя. Рябов долго стоял над ямой с полной горстью, и пыль уходила у него между пальцами, пока в ладони ничего не осталось, и он так и опустил пустую руку.
Грачёв не бросил. Он стоял у края, держа руку сжатой в кулак у бедра, и Архипов видел, как костяшки у него побелели, но кулак так и не разжался над ямой. Потом Грачёв отошёл, и никто этого, кажется, не заметил, потому что все смотрели, как могильщики берутся за лопаты.
4
Поминки были в ДК, в фойе, под мозаикой. Столы составили буквой «П» и накрыли белыми бумажными скатертями, которые к середине поминок прилипли к рукам. Кутья в эмалированных мисках. Блины стопками. Кисель в трёхлитровых банках. Водка. Хлеб — горы хлеба, нарезанного толстыми ломтями, с хлебозавода, ещё тёплого, и от его запаха, смешанного с водкой, кутьёй и потом двухсот человек, у Архипова закружилась голова.