Алексей Хромов – Спас на дне (страница 1)
Спас на дне
Часть Первая . НОРМАЛЬНЫЙ ПОДПОРНЫЙ УРОВЕНЬ
Глава 1. Отметка 98,4
1
Радиоточка на кухне включалась сама, в шесть утра, гимном. Выключить её было нельзя: ручку громкости отломали ещё при бабушке, а провод уходил в стену, как корень. Гимна Костя давно не слышал, как не слышат холодильник. Он слышал то, что шло потом. В семь десять, после погоды и перед подпиской на «Ясноводский энергетик», женский голос читал уровень.
— Температура воздуха в Ясноводске двадцать девять градусов, днём до тридцати восьми. Осадков не ожидается. Уровень воды у плотины — девяносто восемь и четыре.
Мать как вошла с ночной смены, так и остановилась в дверях кухни, с пакетом в руке, и дослушала до подписки. Потом поставила пакет на стол. В пакете лежал батон — формовщицам давали один за смену, — ещё тёплый, запотевший изнутри целлофана. От матери пахло так же, как от батона: горячей коркой, дрожжами, чем-то сладким с кислинкой. Мука сидела в светлых волосках на её руках до самого локтя, и в июле это было похоже на иней.
— Опять ушла, — сказала она.
— Десять дней было девяносто восемь и пять, — сказал Костя. — Она по сантиметру уходит. А радио округляет.
— Считальщик.
Он и правда считал. Сорок одна ступенька до четвёртого этажа. Тысяча сто сорок шагов до школы, если через двор хлебозавода. Шестой год, как отец уехал на вахту в Когалым. Вахта была месяц через месяц, но у отца она шла шестой год без перерыва, и мать говорила о Когалыме как о месте, откуда долго добираться. Цифры ничего не требовали. С ними не надо было разговаривать.
За окном было что-то не так, и Костя не сразу понял, что именно. Из их двора, как из любого двора Соцгорода, была видна плотина: серая стена в конце улицы, выше крыш, выше ДК с мозаикой, и по её верху, как по линейке, всю жизнь ползали маленькие машины. Сегодня верха не было. Стена поднималась из-за ДК и где-то на середине растворялась в жёлтом, и выходило, что она ни до чего не доходит и ничего не держит. Над ней висело солнце — медное, плоское, как пятак. На него можно было смотреть не щурясь.
Пахло печкой. Будто весь город разом затопил в июле.
— Бор горит, — сказала мать. — Торф, на левом берегу, за санаторием. Ночью говорили. — Она достала нож. — Дома сиди сегодня.
— Мы с пацанами на Нагорный. На берег.
Мать отрезала горбушку и положила её на край стола, на клеёнку, отдельно. Горбушку у них никто не ел. К вечеру она засыхала, и мать крошила её голубям. Костя ни разу не спрашивал, для кого она лежит: так делали у всех, у Женьки дома тоже, — как никто не спрашивал, почему в Ясноводске не едят сомов.
— На дно не ходите, — сказала мать.
— Там все ходят.
— Там люди лежат. — Она подумала и поправилась, как будто сказала лишнее: — Кладбище там. Затонское.
Потом она легла на балконе, на раскладушке, и накрылась мокрой простынёй с головой. Из-под простыни, в дым, ни к кому, сказала:
— При Самом такого не было.
Костя не знал, кто такой Сам. То есть знал — так, как знают слово «погода». Его говорили старые люди, когда что-нибудь ломалось: отключали горячую воду, закрывали санаторий, дорожала колбаса. При Самом не было. Сам бы не дал. Кто это, никто не объяснял, а спросить было неловко, всё равно что спросить, как зовут Бога.
2
К восьми вечера жара не спала, а загустела. Асфальт на Нагорном был мягкий, на нём оставались следы от сланцев. Лестница к воде — длинная, бетонная, в сто двенадцать ступеней — раньше спускалась прямо в водохранилище, как в бассейн. Теперь последние девять ступенек висели над серым склоном, и от нижней до воды было метров сорок сухого дна.
Вадик пришёл последним и принёс пакет. В пакете звенело.
— Брат взял, — сказал он. — Пять штук.
Костя посчитал: пять «девяток» на четверых.
— Пятая кому?
— Кто первый допьёт.
Вадику было шестнадцать, и он ходил так, будто ему уже разрешили всё, что разрешат потом. Женька Рыжов, маленький, в веснушках, носил марлевую повязку на подбородке, как бороду, и держал пачку «Кириешек». Кристина повязала свою марлю на запястье, бантиком: носить её на лице было стыдно, а на руке — как будто так и надо. На ней были белые шорты и розовые сланцы, и Костя смотрел на сланцы, потому что смотреть выше было нельзя.
Затонский тракт вышел из воды неделю назад, и в городе про него говорили так, будто что-то всплыло. Это была дорога — настоящая, булыжная, горбом, — и она начиналась прямо от лестницы и уходила в дым. Слева и справа лежало дно. Оно было серое, в трещинах, как старая краска на подоконнике, и сверху казалось твёрдым. Костя шагнул с булыжника, и нога ушла по щиколотку, и ил отпустил её с чмоканьем, как поцелуй. Кроссовок стал тяжёлый и холодный изнутри.
— Вот ты дурак, — сказала Кристина.
По сторонам торчали пни ветел, чёрные, скользкие, и каменные фундаменты домов, ровными квадратами, как гнилые зубы в дёснах. Стоял сруб колодца. Везде лежал лещ — плоский, серебряный, с пожелтевшим брюхом, — и над каждым висело гудящее облачко мух. Чайки сидели на рыбе и не взлетали, когда подходили люди. Запах был тёплый, сладкий и такой плотный, что его можно было жевать. Женька натянул марлю на нос. Через марлю пахло так же, только ещё и марлей.
Слева, на склоне, из трещин торчали кресты. Железные, ржавые, все наклонённые в одну сторону, к городу, как люди, которые идут против ветра.
— Бабка говорит, там поп сидит, — сказал Женька. — В церкви. Его затопили, а он не ушёл. Сидит и ждёт.
— Чего ждёт? — спросил Вадик.
— Не знаю. Бабка говорит, он теперь сом.
— Твоя бабка и про НЛО говорит.
— Про НЛО — это дед.
Женька набрал горсть «Кириешек» и швырнул их в сторону воды. Сухарики не долетели и легли на ил, и к ним тут же спрыгнула чайка.
— Бате, — сказал Женька. — На закусь.
— Не надо, — сказала Кристина.
— Чё не надо? Мужики на Спас батоны кидают, а мне нельзя?
— Вот мужики пусть и кидают.
Она сказала это тихо, и все помолчали, и Вадик открыл первую бутылку зажигалкой, и пиво пошло пеной ему на руку.
Колокольня не приближалась, а появилась. Только что впереди был жёлтый дым, и вдруг из него встала серая стена, выше, чем казалось с берега, со слепым проёмом наверху, где когда-то висел колокол. К ней прилепилась церковь без крыши. Тракт поднимался к ним, на бывшую горку, и заканчивался у паперти. Дальше, за церковью, лежала вода — плоская, коричневая, неподвижная. Она не блестела. В дыму ей нечем было блестеть.
3
На западной стене, высоко, выше их голов, красной краской было написано: «НПУ 102». Под буквами шла ровная красная черта, по линейке, через всю стену. Краска не облезла. Её как будто положили на прошлой неделе.
— Это до куда вода была, — сказал Вадик. — Нормальная.
Костя задрал голову. Черта была над ним на два его роста. Три шестьдесят, подумал он. Они стояли на дне. Над ними, если по правде, стояла вода, три метра шестьдесят сантиметров, с лещами и с сомом, — только её не было.
Внутри было светлее, чем снаружи: вместо крыши — жёлтое небо. Пол покрывал ил, подсохший коркой, в нём белели рыбьи кости и лежала велосипедная рама, облепленная ракушками. Стены до половины были зелёно-серые, в разводах. Выше грязной черты сохранилась роспись: святые в полный рост, в длинных одеждах, с поднятыми руками. У всех были выцарапаны глаза. Кто-то прошёлся гвоздём, давно, ещё до воды, — белые штрихи по штукатурке, аккуратные, по два на каждое лицо.
— Жесть, — сказал Женька и сфотографировал.
Пили на ступеньках колокольни, внутри, где винтовая лестница уходила вверх ржавой спиралью и где было не так жарко. Вадик выпил первую бутылку быстро и открыл вторую. Женька икал. Кристина пила маленькими глотками и морщилась.
— Кость, у тебя камера нормальная, — сказала она. — Сфоткай меня тут. На аватарку.
Телефон ему мать купила в марте, на день рождения, в кредит в «Эльдорадо», — «Нокия», два мегапикселя, — и он носил его в кармане шорт, застёгнутом на пуговицу. Кристина встала у стены, прямо под святым без глаз, подняла руку, как он, и засмеялась.
— Не влезаешь, — сказал Костя и отступил.
— Ещё.
Он отступил ещё. В северном углу пол был другой — не корка, а мягкое, — и нога поехала. Под илом не было пола. Костя взмахнул руками, одна нога провалилась в пустоту по бедро, он упал на локоть, и телефон вылетел из пальцев, мелькнул светлым экраном и ушёл вниз, в чёрное. Внизу коротко чавкнуло.
Кристина засмеялась и перестала.
В углу, где он провалился, была дыра. Когда-то там был свод, кирпичный, и он обвалился, и теперь в полу зияла яма шириной с дверь, с краями, облепленными илом. Из ямы тянуло холодом. Холодом — это было так странно, что Костя подержал над ней ладонь, как над батареей.
— Всё, — сказал Вадик. — Нету телефона.
— Там утопленники, — сказал Женька. — Они тебе позвонят.
— Мать убьёт, — сказал Костя.
4