Александр Муро – Кровь на погонах (страница 7)
— Не помню.
— Сергей Анатольевич, — сказал Волков почти мягко. — Человек, который всегда носил часы, мёртв. Вы проверяете пульс. Вы видите руку. Вы либо помните, были часы, либо помните, что вам сейчас выгоднее не помнить.
Мельников опустил глаза в блокнот. Криминалист занялся чемоданом, хотя делать там было нечего. У двери кто-то переступил с ноги на ногу.
Карпов смотрел на Волкова.
— Не было, — сказал он наконец.
— Спасибо.
Волков подошёл к столу и посмотрел на бокал.
Бокал стоял справа от листа, ближе к краю. На стекле виднелся чёткий отпечаток и несколько смазанных. На дне оставалась янтарная полоска. Запах коньяка должен был перебивать ту сладковатую ноту из коридора. Должен был.
— Пил? — спросил Волков.
— Судя по бокалу, да, — сказал Мельников.
— Судя по бокалу, кто-то хотел, чтобы мы так решили.
Капитан промолчал.
Волков взял у криминалиста перчатки и осторожно поднял записку за край.
Текст был короткий:
«Я устал. Простите меня. Никого не вините. Все решения я принимал сам».
Подпись. Дата.
Слишком чисто.
Даже неприятно чисто.
Люди, которые уходят из жизни, редко думают о юридической чистоте формулировок. Они проклинают, просят, путаются, обвиняют, молчат, пишут ерунду, рвут лист, начинают заново. Но фраза «все решения я принимал сам» звучала не как последняя мысль человека. Скорее как строка, которую потом удобно зачитать вслух.
— У него были юристы? — спросил Волков.
Мельников усмехнулся.
— У него все были.
— Найдите того, кто готовил ему личные заявления за последний месяц.
— Думаете, текст собран из старого документа?
Волков посмотрел на него.
— Я думаю, что мёртвые редко стараются снять ответственность с живых.
У двери послышались шаги.
Роман Грачёв вошёл без стука — как человек, который много лет входит в кабинеты раньше приглашения. Невысокий, плотный, в тёмном пальто с поднятым воротником, он выглядел старше своих пятидесяти пяти. Не из-за морщин. Из-за усталости в движениях. Так устают начальники, которые слишком долго объясняют наверх, что всё под контролем, а вниз — что так надо.
— Артём, — сказал он.
— Роман Ильич.
Грачёв кивнул Мельникову, Карпову, криминалисту. Быстро взял комнату глазами: тело, стол, окно, записка. На отсутствующих часах взгляд, конечно, не задержался. Задержаться было не на чем.
Но Волков заметил другое: Грачёв первым делом посмотрел на левую руку Аронова.
На кольцо.
Не на рану. Не на пистолет. Не на записку.
На кольцо.
— Что у нас? — спросил Грачёв.
Мельников начал:
— Предварительно самоубийство, но...
— Я спрашиваю Волкова.
Капитан замолчал.
Волков положил записку обратно.
— Слишком аккуратно.
Грачёв тяжело вздохнул.
— Умные люди иногда уходят аккуратно.
— Умные люди особенно не уходят аккуратно, если хотят, чтобы им поверили.
— Не начинай.
— Я ещё не начал.
Грачёв подошёл ближе и понизил голос:
— Лев Аронов — не районный коммерсант с автомойкой. Здесь будут звонки. Уже есть звонки. Нам не нужно превращать понятную личную трагедию в политический пожар.
— Она понятная?
— Будет понятная, если каждый сделает свою работу.
— Моя работа — не делать версию удобной.
— Твоя работа — понимать последствия.
Волков смотрел на начальника.
Грачёв не был дураком. Это делало разговор хуже. Дурак давит, потому что не видит деталей. Умный давит, потому что видит их слишком много и заранее решает, какие можно похоронить.
— Часы исчезли, — сказал Волков.
Грачёв не моргнул.
— Какие часы?
— Аронов всегда носил часы. На руке след. В описи их нет. Охрана говорит, что при обнаружении часов уже не было.
— Может, снял.
— Перед самоубийством?
— Люди перед смертью делают странные вещи.
— Да. Например, снимают часы, но оставляют обручальное кольцо.
Грачёв посмотрел на руку мёртвого. Теперь открыто.
Волков продолжил: