Александр Муро – Кровь на погонах (страница 36)

— Когда?

— Утром. Перед тем как уйти. Сказала: если до вечера не вернусь, отдай Нине.

— Какой Нине?

— Племяннице. Или внучатой племяннице. Я в их родне не разбираюсь.

— Ключ у вас? — спросил Волков.

Соседка замолчала.

Теперь вопрос стал настоящим.

До этого она говорила потому, что ей было страшно и интересно. Но ключ был границей. Отдать ключ — значит стать участником. В старых домах люди могли слышать все и помнить все, но участвовать не любили. Участие приносило стук в дверь ночью, просьбы дать показания, чужую месть и бессонницу.

— Послушайте, — сказал Тихонов мягче. — Если Тамара Ивановна в опасности, нам надо понять, что происходит.

— Вы все так говорите, когда вам надо чужую дверь открыть.

— А вы не открывайте. Откроем официально.

— С понятыми, шумом, протоколом, соседями на лестнице, — добавил Волков. — Если внутри есть то, что она хотела спрятать, к вечеру об этом будут знать все, кому не надо.

Соседка посмотрела на него.

— А вы умеете просить так, будто угрожаете.

— Я умею считать последствия.

Она закрыла дверь.

Тихонов тихо сказал:

— Сейчас пошлет.

За дверью загремела цепочка. Женщина снова открыла, уже шире, и протянула ключ.

— Я с вами.

— Нет, — сказал Волков.

— Тогда ключ не дам.

— Это может быть опасно.

— Молодой человек, я сорок лет прожила с алкоголиком, для которого топор был семейным аргументом. Опасность — это когда ты заранее знаешь, что будет вечером, и все равно ставишь ужин на плиту.

Тихонов невольно уважительно кивнул.

— Лидия Семеновна, — сказала она. — Чтобы потом в протоколе не писали «соседка».

Волков взял ключ.

— Хорошо. Стойте за нами.

— Я не глухая, чтобы стоять впереди.

Квартира Сухановой открылась с трудом. Замок заедал. Волков толкнул дверь плечом, и она впустила их в узкую прихожую, где пахло старыми книгами, валерьянкой и постиранным бельем.

Внутри было чисто.

Не богато, не уютно в рекламном смысле, но аккуратно до жесткости. Обувь стояла парами. Пальто висело ровно. На тумбочке — ключница, очки, квитанции, маленькая иконка, коробка с таблетками. На стене — календарь с видом моря за прошлый год. Текущий год начался, но календарь не сменили.

Иногда люди оставляли старый год на стене не из забывчивости. Просто от нового они уже ничего приличного не ждали.

— Ничего не трогать, — Волков сказал это ровно.

— Да я уж поняла, — ответила Лидия Семеновна.

Тихонов прошел в комнату.

— Чисто.

— Не трогали?

— На первый взгляд нет.

Волков медленно осмотрел прихожую.

Взлома не было. Но это мало значило. Если утром приходили те, кто умел разговаривать через дверь, вечером могли прийти те, кто имел ключи.

На полке у зеркала лежал сложенный листок.

Волков не взял его сразу. Сначала посмотрел вокруг. Лист лежал чересчур заметно. На нем было написано крупно, шариковой ручкой:

«Л.С., не пускай никого, кроме Нины».

— Это мне, — сказала соседка.

— Почему не забрали?

— Не видела. Видимо, оставила после того, как я дверь закрыла.

Волков задержал взгляд на обратную сторону.

Пусто.

Записка была настоящей по смыслу и фальшивой по положению. Человек, который не хочет пускать никого, обычно не оставляет предупреждение внутри квартиры, куда уже должен попасть тот, кто предупреждение прочитает. Значит, Суханова торопилась. Или хотела, чтобы записку нашли не только Лидия Семеновна.

В гостиной стоял старый сервант, книжная стенка, телевизор с толстой рамкой и диван, накрытый пледом. На стенах — фотографии: молодой мужчина в военной форме, девочка с букетом, группа сотрудников на фоне санаторного корпуса. На одной фотографии Волков узнал «Лазурный склон» — ещё живой, белый, солнечный, с открытой лестницей к морю и людьми в летней одежде.

Суханова стояла на фото в первом ряду. Моложе, крепче, с прямой спиной. Рядом с ней — молодой Аронов, ещё не толстый, ещё не похожий на человека, который покупает чужие судьбы оптом. Он улыбался уверенно. Люди вокруг улыбались осторожнее.

— Это когда? — спросил Волков.

Лидия Семеновна подошла ближе.

— Наверное, конец девяностых. Может, начало двухтысячных. Они тогда все ещё верили, что санаторий сохранят.

— Аронов уже был владельцем?

— Владельцем? — соседка хмыкнула. — Тогда он ещё приезжал как инвестор. Красиво говорил. Обещал ремонт, рабочие места, бассейн, новую столовую. Тамара говорила: когда человек неприлично много обещает, значит, он уже знает, что отнимет.

— Она не любила Аронова?

— Она людей вообще не любила. Но справедливо.

Тихонов из кухни позвал:

— Артём.

Волков прошел к нему.

Кухня была маленькая, с желтыми шкафчиками, старым холодильником и круглым столом у окна. На столе стояла чашка с недопитым чаем. Чай покрылся тонкой пленкой. Рядом — тарелка с половиной куска хлеба и аккуратно очищенное вареное яйцо.

Суханова, похоже, садилась завтракать.

Потом передумала. Или ее заставили передумать.