Александр Лопухин – Жизнь за океаном (страница 67)

Этот страшный случай набросил тень скорби на все общество пассажиров. Но чужая скорбь мимолетна, и вечером того же дня по-прежнему водворилось веселье. Между пассажирами, кроме немцев, были лица всевозможных наций, званий и состояний. Тут были: «поистине достопочтенный» (как гласит официальный титул) американский епископ из Клевеланда, со своей супругой отправлявшейся на летнюю экскурсию в Европу, и американский коммерсант, пробиравшейся по торговым делам в страну пирамид; немецкая писательница, изучавшая общественную жизнь янки и норвежский авантюрист, возвращавшийся на родину из диких дебрей американского далекого запада, где он единственно ради приключений прожил девять месяцев в среде краснокожих индейцев; американский проповедник, отправлявшийся для наблюдения над религиозно-нравственною жизнью Старого Света, и испанский артист, везший на родину пожатые в Америке денежные лавры и т. д. Все это разнохарактерное собрание, по необходимости сплоченное ограниченным пространством палубы корабля, слилось в одну интимную семью. Для меня все это были одинаково чужие люди. Но замечательна растяжимость чувства родственности. Чем дальше вы от родины, тем более широкий круг захватывает это чувство. Ближайшими ко мне оказались те, которые были одинаковы по профессии, но наиболее родным был норвежец, и единственно потому, что он из страны, географически наиболее близкой к моей родине. Он больше других знаком с Россией, имеет брата в шведском посольстве в Петербурге и более других знаком с нашей историей, что необыкновенно приятно встретить после обычного у иностранцев темного неведения в этом отношении. По естественной ассоциации разговор перешел к вопросу о варягах, и норвежец оказался рьяным приверженцем норманской школы в этом вопросе. По его отзыву, норвежские историки тщательно разработали этот период и у них нет даже сомнения в том, что варяги были кто-либо другие, а не норманские витязи. Слово варяг до сих пор сохраняется в языке скандинавских и англо-саксонских народов. По-норвежски waranger и по-английски warrior значит вояка, воитель, воин. Слушая одушевленную речь новейшего варяга, нельзя было не думать, что он прямой потомок тех доблестных варягов, которые призваны были водворить порядок в нашей обильной, но неустроенной земле. У нас очень мало знакома древняя история Скандинавского полуострова, а тщательное изучение ее, несомненно, пролило бы значительный свет на все еще темный вопрос о происхождении наших первых князей, из-за которых наши историки до сих пор бесплодно ломают копья. Тем же доблестным варягам принадлежит честь первого открытия Нового Света. Очень мало известен, а однако же с несомненностью установлен норвежскою и американскою историей тот факт, что Америка видела на своих берегах белых людей пятью веками раньше, чем смелый генуезец во всеуслышанье провозгласил открытие этого материка. Еще в начале XI стол. норвежские викинги отважно рыскали по всей ширине северной половины Атлантического океана, имели поселенья в Исландии и Гренландии, и один из них, именно Лайф Эриксон, пробрался в Америку, где в пределах теперешнего штата Нью-Йорк основана была колония, от которой найдены археологические останки. Колония была слишком слаба, чтобы выдерживать напор краснокожих, и колонисты должны были оставить новооткрытую землю, и имя Эриксона вместе с проложенным им путем было забыто на целые века. Теперь в Америке предполагается сооружение памятника в честь доблестного викинга, что и следовало бы давно сделать, как заявил мой интересный собеседник, который, видимо, переполнялся патриотическою гордостью при воспоминании о своих исторических предках.

Так, в праздных беседах, проходили дни за днями, а корабль неустанно мчался по синим волнам океана, ежедневно делая по пятисот верст. Погода стояла превосходная, и все время держалась такою, несмотря на отчаянные прыжки морских свинок, которые, по наблюдению моряков, обыкновенно предвещают бурю. Летом океан гораздо оживленнее, чем зимою, и нам ежедневно встречалось по несколько судов и кораблей, которые, как точки, проходили по окраинам водяного круга. Однажды, при лучах заходящего солнца, я стоял на носовой части корабля и всматривался в беспредельную синеву, ожидая появления какого-либо встречного судна. Ко мне подошел краснощекий самодовольный немец и спросил, какой я нации. На мой ответ он сказал, что в третьем классе есть молодой больной человек, который не говорит ни на каком европейском языке, между тем он крайне беспомощен и, быть может, ему можно бы помочь в чем-нибудь. Уж не русский ли, мелькнула у меня мысль в голове, и я отправился к нему по указанию немца. Бледный и исхудалый, бедно одетый молодой человек тоскливо и одиноко сидел на лавке и представлял живую картину горя-злосчастья, скорбные черты которой еще ярче выступали от окружающей картины немецкого самодовольства. Я обратился к нему по-русски, и угрюмые черты его лица мгновенно просияли. Он понял меня и обрадовался возможности прервать невыносимое молчание. Оказалось, что это православный серб. Всего шесть месяцев тому назад он отправился на сколоченные усиленным трудом деньги в Америку, надеясь там найти для себя лучшее счастье. К сожалению, он не знал никакого другого европейского языка, кроме родного славянского, и потому мог служить только в качестве тяжелой рабочей силы. Непосильная работа живо надломила его организм, он заболел и теперь в отчаянии возвращался на родину. Мне прежде приходилось встречаться с сербами, и они обыкновенно плохо понимают по-русски, но этому молодому человеку как будто нужда вложила особый разум языкознания, и он отлично понимал каждое слово. Притом я нарочно одевал свою речь в церковно-славянскую форму и это, несомненно, весьма много облегчало ему понимание. Наши славянофилы при своих всеславянских стремлениях постоянно встречались с тем охлаждавшим их порывы к всеславянскому братству фактом, что раз личные славянские племена не понимают друг друга, так что для более или менее серьезных сношений приходится обращаться к посредству какого-либо европейского и по преимуществу немецкого языка. Мне всегда казалось, что у славянских, по крайней мере православных народностей, есть такой общий, неизменный, классический язык, который может служить международным для них языком и превосходным средством сношения их между собою и нравственного единения. Это именно церковно-славянский язык, на котором у всех их одинаково совершается богослужение и который они с детства все привыкают понимать. Следовало бы только больше обратить на него внимания при народном образовании, и тогда все православные славянские народы легко могли бы говорить между собою на общем и притом священном языке, и не было бы нужды обращаться за помощью к немецкому языку, который служит одним из сильнейших орудий германизации славян. Мой собеседник славянин фактически подтвердил истинность этой теории. Чтобы сделать свою речь более понятною для меня, он также стал облекать ее в церковно-славянскую форму, и скорбную повесть своих приключений заключил восклицанием: «Гей, брате, здраву человеку в Америце благо есть быти, не здраву же шицко зле!» Бедняк не имел совершенно денег на проезд от Бремена до родины, и потому радость его не могла быть выражена ни на каком языке, когда, при деятельном посредстве американского проповедника, в пользу его собрана была маленькая сумма германских марок. На корабле был еще другой беспомощный человек, швейцарец, отравившийся свинцовым ядом на фабрике, где он работал в Америке. В нем принял живое участье американский епископ и также собрал в его пользу некоторую сумму. Что бы ни говорили философы о чистом гуманизме, как вполне достаточном источнике для благотворения, но действительной основой его может быть только религия. Многие из пассажиров сочувствовали обоим несчастным, но без деятельной инициативы служителей религии это сочувствие едва ли выразилось бы в действительном благотворении.

Океанский исполин кряхтел и работал неустанно больше недели, а все не мог выбиться из заколдованного круга воды и неба. Можно бы даже усомниться в том, подвигается ли он вперед, если бы на карте ежедневно не отмечалось количество пройденных миль и не указывался пункт, в котором он в данный день находился. Ко второму воскресному дню этот пункт на карте уже далеко передвинулся за половину океана. По соображенью оставалось только два дня пути до берегов Англии, и пассажиры, соскучившиеся от утомительного однообразия пути, вновь оживились. На немецких кораблях по воскресным дням не совершается регулярные богослужения, как это бывает на английских. Но тем не менее морская жизнь самым своим характером внушает молитвенное настроенье, и обычный утренний концерт в этот день весь состоял из священных гимнов. После концерта пассажиры были приглашены в зал, куда чрез несколько моментов явился американский епископ в полном церковном облачении и произнес проповедь на ветхозаветный текст: «Люди ходят туда и сюда и от сего возрастает их мудрость»; епископ красноречиво изобразил значение путешествий для нравственного и умственного развития людей и обозрел факты, происшедшие на корабле за минувшую неделю. После епископа выступили также с проповедью американский проповедник и к серьезному впечатлению, произведенному речью епископа, прибавил несколько юмористических черт, обычных в американском проповедничестве.