Александр Лопухин – Жизнь за океаном (страница 68)

Обе проповеди были одинаково интересны и назидательны, но из самих проповедников для меня была более интересною личность последнего. Это характерный тип американского проповедника. Он чрезвычайно общителен, первый познакомился со всеми, интересный собеседник и с первых же дней сделался душою всего общества. В одном из западных городов в Америке у него есть приход, в котором он состоит пастором и проповедником. Теперь он отправлялся для летнего отдыха в Европу, и приход взял на себя все его путевые издержки. По платью и по внешности он нисколько не отличался от других пассажиров, но в тоже время он с первого дня всем дал знать, что он проповедник. Проповедничество есть не только его профессия, но и его душа. Без проповедования он не может жить совсем и буквально исполняет заповедь апостола: «Проповедуй благовременно и безвременно». Кроме воскресенья, он и по будням собирал пассажиров в столовую и говорил им проповеди, с замечательным искусством умея заинтересовать их внимание. Однажды густой туман застилал весь океан; корабль то и дело подавал свистки из опасения столкновения с каким-либо встречным судном; пассажиры от скуки собрались в обеденный зал и распивали пиво. Проповедник явился в их компанию, сам предложил присутствовавшим по стакану пива, и лишь только немцы чокнулись за его здоровье, как он вынул свою записную книжку и предложил им назидательную лекцию. После его пива, очевидно, надо было слушать и его лекцию, и немцы действительно обратились во внимательных слушателей. Один только, более других выпивший, немец, очевидно, не в силах был настроить свое внимание к назиданию и пользовался каждым свистком корабля, чтобы подтянуть ему соответствующими звуком. Но проповедник так энергично застучал кулаком по столу, что невнимательный немец должен был стушеваться и присмиреть. Мне казалась очень интересною эта оригинальная сцена. Американский проповедник не только по заповеди апостола проповедовал «безвременно», но умел в тоже время «настоять, умолять и запретить».

Через два дня после воскресенья на восточной окраине водяного круга показалась синяя полоска, появление которой пассажиры приветствовали радостным криком: «Земля, земля»! Это был берег Англии, передовой пост Старого Света. Еще несколько часов, и корабль проходил уже мимо самого берега, который острой скалой вдавался в океан. На скале высилось грандиозное здание чрез-океанского телеграфа, по которому тотчас же и дано было знать в Нью-Йорк о благополучном прибытии корабля. До Бремена оставалось еще два дня пути, и по отзыву моряков этот путь по Английскому каналу и Немецкому морю, вследствие подводных скал и мелей, гораздо опаснее всего океанского пути. Но при виде земли как-то уже трудно было верить этому. По пути то и дело показывался то французский, то английский берег, и пестрота судов и пароходов, во множестве рассекавших по всем направлениям воду, внушала чувство уверенности и безопасности. 23 июня, ровно чрез двенадцать дней плавания, корабль вступил в мутное устье реки Везера, бросил якорь, и речные пароходы приняли пассажиров для перевозки на берег.

Как ни радостно было ступить на землю, но в то же время как-то грустно было и расстаться с кораблем. Когда при отвале парохода, на корабле оркестр ударил последний прощальный марш и весь экипаж на прощание замахал платками и шляпами, у многих невольно навернулись слезы, и все пассажиры в последний раз гаркнули прощальное ура доблестному экипажу корабля. На берегу пассажиров ожидала масса друзей и родных, и выражениями радостной встречи не было конца. Но среди всеобщих ликований как страшный призрак смерти, стоял один седовласый старец. Отчаяние, ужас и беспредельное горе исказили черты его лица, и он страшными блуждающими глазами озирал всех прибывших пассажиров. Сначала он как будто ничего не понимал, но потом бездна его страшного горя отверзлась пред его сознанием со всею ужасающею ясностью, и он ударился о кирпичную стену вокзала и зарыдал, как ребенок. Это был злополучный отец несчастной девушки, бросившейся с корабля в бездну океана. Пред отъездом из Америки она известила его телеграммой, что отправляется в Европу и просила прийти встретить ее на пристани. Старик с радостью пришел встретить свою единственную дочь, а встретил лишь одно беспредельное горе, которое, несомненно, подвинет его ближе к могиле.

Между тем, поезд подал свисток и помчал пассажиров в самый город Бремен, отстоящий от пристани верст на тридцать, и в этом богатом и роскошном члене древнего ганзейского союза пассажиры «Дуная» простились между собой – быть может, навсегда. Для некоторых, впрочем, случайное знакомство на корабле привело к теснейшему союзу, связавшему на веки: один молодой человек усватал молодую пассажирку во время пути, и в Бремене порешено было обвенчаться.

II. От Бремена до С.-Петербурга

Ганзейский город. – Воспоминания о былом. – Немецкая земля. – Столица бога войн. – Русский дух в сердце немечины. – Ярославцы в Берлине и борьба русской культуры с немецкою. – На палубе парохода на Балтийском море. – Прусские офицеры и русские барыни. – Кронштадт и видение Петра Великого. – Опять на родной земле...

Океанское путешествие оставляет по себе чувство утомления даже и в самый благодатный сезон, в какой совершился ваш переезд, и потому необходимо отдохнуть на первом же пункте твердой земли. Таким пунктом был ганзейский город Бремен. Я остановился в нем на два дня и, надо сказать, что трудно отыскать другой город более удобный для нравственного и физического успокоения. Судя по тому, что Бремен один из богатейших торговых пунктов средней Европы и чрез него идет непрерывный поток европейской эмиграции, направляющейся в Америку, можно бы предположить, что это шумный базар житейской суеты. В действительности же это один из изящнейших городов, какие только мне приходилось видеть. Улицы необыкновенно чисты и опрятны, и великолепные дома утопают в море зелени и цветов. Видно, что культура здесь достигла высокого развития и сумела из базара житейской суеты сделать приятную резиденцию изящества и красоты. Самые улицы носят названия героев культуры, и мне приходилось встречать на бланках надписи, что это Шиллерова улица, а это Гумбольдтова улица и т. д. Как древний исторический город, Бремен имеет много важных достопримечательностей, но я упомяну только о соборе, который в своих стенах заключает древнейшие предания города. Величественный портал его обращен к площади рынка. Площадь эта теперь малолюдна, и главный рынок передвинулся ближе к морю. Но собор помнит и то время, когда она кишела народом – гостями заморскими, и мог бы рассказать повесть о том, как из-за далекого моря Варяжского приходили гости богатые – из Новагорода Великого и Пскова, его младшего братца, привозили с собой меха пуховые и ткани браныя, раскладали их на площади на диво и зависть красавиц немецких, качальному звону церкви заморской дивилися и, сняв шапки дорогие, набожно крестилися, родной звон святой Софии Великой вспоминаючи. Теперь тут уже и духа нет гостей новгородских и псковских, и при виде собора невольно чувствуется грусть, что немецкий город успел удержать свою древнюю славу до настоящего времени, а слава наших некогда великих и богатых городов, принадлежавших к ганзейскому союзу, едва дает о себе знать в убогих и обветшалых останках седой старины. Бремен до сих пор вольный город и почти чудесно сохраняет свою независимость от всезахватывающей руки железного канцлера. Поэтому при въезде в город ни паспорт не спрашивается, ни вещи не подвергаются осмотру. Но лишь только вы вступаете в вокзал железной дороги, ведущей в пределы Германской империи, как вас встречают мундированные аггелы неумолимого канцлера и запускают руки в багаж, отыскивая что-нибудь подлежащее денежному обложению. В этом отношении канцлер неумолим и вся политика его в настоящее мирное время, как известно, сводится к тому, чтобы отыскать у немцев еще что-нибудь свободное от налога и обложить его под каким-либо мудреным или гуманным предлогом.

Поезд, между тем, помчался в самое царство Бисмарка, в сердце Германской империи – Берлин. По пути перед вами расстилаются далекие и широкие равнины, кое-где пересекаемые лесными рощами и почти сплошь занятые нивами колосящейся ржи и зеленеющего картофеля. Эти равнины удивительно напоминают средние русские равнины средних губерний. На первый взгляд, в них не видно следов немецкой культуры, и напротив чуется раздолье и ширь вольной славянской природы. Можно бы подумать, что тут до сих пор обитают наши братья-славяне, – те доблестные братичи и лютичи, которые некогда занимали все Балтийское поморье, били немцев и нам дали, по мнению некоторых историков, наших первых князей. Но достаточно попристальнее вглядеться в эти равнины, чтобы увидать на них следы немецкой руки. Эта рука дает о себе знать во всем: в чисто обработанных полях, в прочищенных рощах, канализированных болотах и уютных деревушках, показывающих свои красные черепичные кровли из благоухающей зелени садов. На станциях встречается множество широких бородатых лиц, в которых явно просвечивает славянский тип; но и этот тип заеден немецкой культурой, одет в немецкий мундир, сосет немецкую крючковатую трубку и поет немецко-патриотический гимн Wacht am Rhein.Чем ближе к Берлину, тем сильнее сгущается немецкий дух, а самый Берлин уж истовое сердце теперешней немечины.