Александр Лопухин – Жизнь за океаном (страница 69)

Было около восьми часов вечера, когда я ступил на мостовую Германской столицы. Полицейский у вокзала дал мне номер на «Droschken», как почему-то у немцев называются громадные кареты, и мутированный немец-кучер покатил меня вовнутрь города. Мы проезжали мимо величественной мраморной колонны, на вершине которой какая-то золотая крылатая фигура горела и ослепительно блистала в лучах заходящего солнца. Тевтон не преминул объяснить, что это памятник немецких побед в минувшую войну над французами, и лишь только я успел обнаружить свой интерес к этому памятнику, как немец повез меня вокруг его, чтобы в картинных изображениях его показать иностранцу всю славу доблестных тевтонов. На этих изображениях бедные французики подвергаются такому беспощадному избиению, какого они не терпели и в действительности. Выслушав объяснительную лекцию кучера, я просил его скорее ехать в отель, тем более что плата за извозчиков у расчетливых немцев берется по количеству минут. Тем не менее, колонна бога войны произвела глубокое впечатление. Для немцев это, несомненно, источник неизмеримой гордости, но для французов это невыносимый памятник позора, и кто знает, какие события ожидают этот памятник в будущих судьбах истории? Если немцы раз взяли Париж, то нет ничего невозможного, что и французы когда-либо возьмут Берлин, и тогда от этого памятника не останется камня на камне. Несомненно же то, что подобные памятники не упрочивают мира на земле и благоволения в человецех ... Патриотический извозчик между тем подвез меня к величественному отелю «Императорского Двора» (Der Kaiserhof) и мне пришлось заплатить ему не только за провоз, но и за объяснительную лекцию.

Самый город Берлин настолько известен и близок к нам, что нет надобности его описывать. Но надо заметить, что господствующее у нас мнение о нем не делает ему справедливости. Расхаживая по великолепной улице «Под Липами», я удивлялся, как у нас могло образоваться мнение о нем как казарменном городе. Сплошь и рядом вы видите прелестные здания, удачно сочетающие колоссальность с изяществом, и на всем лежит, несомненно, отпечаток высшей культуры. Магазины поражают своею роскошью и между ними то и дело пестрят книжные магазины, которые за зеркальными стеклами выставляют на показ литературную мудрость всех народов и, между прочим, русского. Смотря на целые ряды русских книг, можно подумать, что немцы зачитываются произведениями русского ума. Несомненно же то, что они живо интересуются нашими внутренними и внешними делами, и я видел множество немецких книг, имеющих своим предметом роковую катастрофу 1-го марта. Случайно развернув одну из них под заглавием: «Александр II как человек и как правитель», я прочитал горькие слова, что «Россия была не достойна такого правителя, и он был недосягаемо выше своего народа...» С болью сердца я поспешил оставить и книжку, и магазин. Один конец улицы «Под Липами» занят дворцами и как раз против императорского дворца красуется величественный храм науки – университет. Такое близкое сожительство высшей науки с императорским правительством дает совсем иное впечатление, чем к какому мы привыкли в печальных фактах последнего времени. Если что и придает Берлину казарменный вид, так это масса военного и вообще мундирного люда, который пестрит по улицам. Но в этом отношении он только напоминает нашу северную Пальмиру. Вообще Берлин очень много похож на Петербург и я, после пребывания вдали от родины, ощущал в нем уже близость родного.

Несмотря на близость Берлина к русской земле, русская колония в нем очень незначительна, и состоит только из случайных перелетных птиц, которые весною тянутся на воды, а осенью с вод, и при этом Берлин делают своим главным становищем для роздыха. Раз только немецкая столица почуяла в себе действительно русский дух – в его истой самобытности.

Как ни хитер немец, а все-таки он не может так хорошо валять войлока, как это делают наши ярославцы, и вот однажды спекулянт-еврей надумал сделать этим хороший гешефт. Он основал в Берлине русскую войлочную фабрику и выписал для нее настоящих русских ярославских мужиков, которые и отправились в количестве двадцати человек в сердце немечины. Они принесли с собой истовую русскую культуру, какой еще и не видывали немцы. Носили они бороды широкие и полушубки дубленые, рубахи на них были красные и сапоги дегтем мазаные. По воскресным дням они всей партией являлись в русскую церковь, а после обеда гурьбой выходили «под липы», занимая всю широкую панель и заставляя сторониться всех гуляющих немцев, которые изумленно глазели на «варварских руссов». Чтобы внести в немечину всю полноту русской культуры, ярославичи выписали себе с родины бабу, которая стала им варить родные щи и завела все русское хозяйство, со всеми его необходимыми атрибутами и даже тараканами. Так счастливо водворилась было русская культура в самом сердце немечины. Но, увы, – прискорбно сказать, что мало-помалу она стала подчиняться немецкой культуре. По исконному прадедовскому обычаю, ярославичи спят вповалку на нарах и мясо едят только по праздникам. В подражание этому, еврей-спекулянт также и в Берлине устроил для них нары и мясом кормил по-русски. Сначала ярославичам и на ум не приходило, что тут что-то неладно. Но потом, обживись и заметив, что немцы спят на отдельных кроватях и мясной пищи едят вдоволь, смекнули, что у них «порядки-то законные», и потому не долго думая отправили в русское посольство ходатаев с жалобой на жида, что он держит их не «по-немецкому». Так противная немечина возобладала даже над представителями истой русской культуры. Но зато последняя чуть дорого не отплатила немцам за их культурную победу. Раз ярославичи пошли в окрестный лесок грибков посбирать, и напали на славную удачу, набрали большой кузов, и баба посолила их. На другой день у них был велик праздник-разгул: засели ярославичи во весел кружок, поставили ведерцо зелена-вина, пили ковшик-чару великую, грибками во сладость закусиваючи, родную землю вспоминаючи и веселы песни распеваючи. Но – баба ли не так посолила, ал и уж немецкий гриб таков, только на другой день все ярославичи легли во лоск, и приключилась им лиха беда – хворобь несчастная. По Берлину пронеслась роковая весть, что русская колония охвачена холерой; печать забила тревогу, санитарные комитеты пришли в движение и живо поставлены были крепкие карантины вокруг жилья-бытья наших ярославичей. Но знамо дело – немец трус. Холеры ничуть не бывало, а так себе занемоглось немножко, и скоро ярославичи оправились, и войлочек по-прежнему поваливали, душевно гриб немецкий проклинаючи. Скоро, однако же, ярославичам душно стало в немечине, заползла в их грудь могучую грусть-кручинушка тяжелая, и бросили они жида-антихриста с его выдумкой проклятою, и отправились на родину-отчизнушку, во ту ли землю ярославскую – к своим женкам, детушкам родимым. Некоторые из них, однако же, настолько поддались немецкому влиянию, что остались в немечине и по прекращении войлочного производства, и в настоящее время представляют собой интересный тип русского человека, заеденного немецкой культурой. В жизни этой простонародной русской колонии было много других интересных явлений. В ней интереснейшим образом столкнулась непосредственная русская культура с немецкой, и более подробное наблюдение над этим столкновением несомненно дало бы массу интересных фактов, могущих иметь более чем курьезное значение.

Из Берлина ведут в родную землю два пути – железный и морской. Летом так приятно наслаждаться свежестью морского воздуха, что я предпочел взять морской путь, и с этою целью отправился в Штетин, откуда регулярно отправляются пароходы в Россию. На р. Одере уже разводил пары немецкий пароход «Moscau» и ранним утром двинулся в путь. На немецкой «Москве» оказалось только с десяток пассажиров и пассажирок. Все это были немцы и немки, но с задатками обрусения. За первым же столом я услышал русские слова с немецкой приправой. Часть из них уже побывала в варварском Руссланде, и, набив мошну, ездила повидать свой милый фатерланд; другие только еще ехали попытать своего счастья. В этом отношении Россия для западноевропейцев составляет то же, что и Америка. Как в ту, так и в другую западноевропейцы эмигрируют для наживы, с тою только разницею, что Америка ассимилирует на своей почве этих полетных коршунов, а из России они опять улетают, унося с собой грузную добычу. Между пассажирами обращали на себя особенное внимание двое красивых мужчин, из-под обыкновенного платья которых явственно выглядывали строго дисциплинированные манеры. Во всякое свободное время они садились в уголок и усердно читали какие-то мудреные книги, требовавшие страшного напряжения. Я прислушался и понял, что они мудровали над русской грамматикой и одною из повестей Тургенева. Оказалось, что это прусские офицеры, ехавшие в Россию для практического изучения русского языка, теоретическая основа которого уже заложена ими в офицерской школе, где русский язык у них обязателен наравне с французским. Офицеры оказались очень развитыми, образованными и любезными господами, и я с удовольствием коротал с ними однообразное время плавания; но только холодная дрожь пробегала при мысли, что эти образованные люди не кто иные, как эмиссары того кровожадного демона немецкого милитаризма, который держит всю Европу под грозным мечом Дамокла, каждый момент угрожающего ужасами разрушения и кровопролития. Офицеры ехали в подмосковные деревни, где их с сердечными томлениями ожидали одного русская графиня N, а другого русская же княгиня X. Эти русские барыни, сами изживши в себе весь русский смысл по заграничным блужданиям, теперь, очевидно, уже служат только русскими печками, на которых отогреваются ядовитые для родной земли змеи и скорпионы. Несомненно, офицеры под их внимательным руководством в совершенстве познают русский язык и тогда – о, если бы этого никогда не было! – предводя дикими полчищами немецких дружин, в десять крат больше сделают вреда для бедной России...