Александр Лопухин – Жизнь за океаном (страница 38)

«Я осмеливаюсь заключить уверением, что если мы тщательно изучим историю Российской империи за последние сто лет и сравним ее с историей любой другой европейской державы, то найдем, что ее правительство превзошло все другие жертвами, принесенными людьми и казной на помощь угнетенным христианским народам для освобождения их от тирании и рабства; и если мы примем во внимание политику великой императрицы во время нашей борьбы за независимость, и сочувствие, выраженное нам ее царственным потомком во время нашей последней борьбы за целость завещанного нам отцами наследства, то мы должны будем признать, что русская симпатия серьезна и искренна, а не простой продукт русских интересов».

Статья эта с живым интересом читалась американцами и сочувственно приветствовалась печатью. Темная клика спряталась в норы и не посмела открыть рта.

Замечательно, что ни один американец, которому только лично приходилось прожить несколько времени в России и непосредственно наблюдать характер и жизнь русского народа, не выходил из нее без того, чтобы не вынести наилучших впечатлений. В качестве нового примера, кроме вышеприведенных, можно указать еще на Грина, лейтенанта-инженера армии Соединенных Штатов, состоявшего в качестве attache при американском посольстве в Петербурге. Его недавно вышедшая книга: «Очерки военной жизни в России» (Sketches of army life in Russia) на каждой странице выдает не только дружбу к русскому народу в ее обыкновенном смысле, но и самую теплую, почти родственную симпатию, какой не встретить в западноевропейских сочинениях о России.

Что американцы считают нас, русских, своими друзьями – это несомненно. Чтобы убедиться в этом, стоит только пройтись по Бродвею в Нью-Йорке. Тут вы то и дело встретите вывески и рекламы, которые зазывают покупателей-янки именем дружественного им народа «русский». Кондитеры объявляют, что у них лучшие в мире печенья – русские, сапожники возвещают что у них обувь из русской кожи, банщики трубят, что их русские бани избавляют от всяких недугов. В одном месте мне пришлось даже прочитать такую странную вывеску: один эскулап извещает, что у него можно получить «действительно русское средство от кашля». Так как я не страдал в это время кашлем, то и не имел особенного интереса исследовать, что это за родное средство; но, как бы то ни было, приятно патриотическому чувству видеть такое русофильство в столице американцев.

Однако русофильство не всегда проявляется у американцев в лестной для нас форме. Если бы вы спросили любого янки, какая пьеса прошлого сезона ему более всего понравилась, то он несолидно ответил бы: «конечно – Фатиница"! Действительно, «Фатиница» одна из самых популярных и любимых в Нью-Йорке пьес; она целый год давалась здесь почти непрерывно, переходя лишь из одного театра в другой, имя которым здесь – легион. По своей форме, это – комическая опера, или по-нашему – оперетка, в которой музыкально-вокальные пассажи перемешаны с драматическими, – самая любимая американцами форма театральных пьес, так как они, при своей необыкновенно подвижной, юмористической и до мозга костей торгашеской натуре, никак не могут выносить настоящей оперы, с ее тягучестью, расплывчатым идеализмом и философией чувства. Американская Фативица есть своеобразная переделка известной оперетки Зуппе, и сюжет ее прилажен к последней русско-турецкой войне. Хорошая постановка, великолепная музыка и талантливое исполнение сделал Фатиницу любимицей Нью-Йорка, а то положение, которое занимают в ней русские, делает ее не безынтересною и для нас, русских. Хоть и не совсем приятно, однако не безынтересно знать, как потешаются над нами наши заатлантические друзья.

С целью ближайшего ознакомления с пьесой, я отправился в один из театров, где, как говорилось в театральных рекламах (которые здесь, нужно заметить, своим торгашеским красноречием ничуть не уступают всяким другим спекуляторским рекламам), Фатиница давалась с невиданным великолепием: «При блистательной обстановке, роскошнейших костюмах, лучшей в западном полушарии музыке и гениальнейшим исполнением», – как буквально гласила реклама. В Америке театральные понятия о местничестве несколько другие, чем у нас: ближайшие к оркестру ряды кресел не в почете и вы их всегда можете достать, как забракованные, если запоздаете взять кресло в одном из средних рядов. Так случилось и со мной. Сидя в первом ряду в ожидании Фатиницы, я рассматривал свой «театральный журнал», как называются здесь афиши, которые раздаются даром и которые действительно представляют не афиши, а журналы, содержащие, кроме обозначения действующих лиц в пьесе, несколько недурных критических заметок о различных театральных пьесах, бездну анекдотов и каламбуров, которыми вы в случае недостатка собственного материала можете забавлять свою даму, и массу всяких объявлений. Оркестр, нельзя сказать, чтобы самый лучший в западном полушарии, исполнил увертюру; вслед затем поднялся занавес и открылась сцена русско-турецкой войны.

Действие происходит на Дунае, против турецкой крепости. Зима. Русcкие солдатики спят на снегу, при трескучем морозе. Загорается заря и часовой с вышки басистым гимном будит солдат; но утомленные солдаты не слышат гимна и встают только тогда, когда пьяный, едва стоящий на ногах «сержант Стейпан» начинает их лупить кнутом направо и налево. Русские солдатики все одеты в американские шинели с капюшонами; по-русски одет только один сержант; на шее у него вместе с фляжкой мотается пара русских рукавиц, которыми он и похлопывает, очевидно прогоняя мороз. Начинается обыкновенная лагерная сцена с маркитантом, которым является братушка болгарин, служащий шпионом у турок. Масса «кадетов» играет в мячики, забрасывая ими часовых. В числе пробужденных является молодой кавалерийский лейтенанта Владимир Димитрович (без фамилии), влюбленный мечтатель, который поет недурную арию: «Нарушен сладкий сон». Его пылкое девственное сердце только было узнало блаженство любви в Петербурге, как бог войны позвал его на берега Дуная. Однажды, во время «карнавала», моложавый лейтенант, под видом Фатиницы, был представлен важному «боярину», имевшему хорошенькую племянницу Лидию Ивановну. Боярин, не шутя влопался в мнимую Фатиницу, а Фатиница в его племянницу. Теперь в лагерной жизни Лидия Ивановна – постоянный предмет вздохов и томных стонов лейтенанта. Лишь только лейтенант успел кончить свою томную песнь, как казаки приволокли в лагерь шпиона. «Шпион, шпион – к виселице готов он!» – завопил хор. Но в мнимом шпионе лейтенант узнает своего знакомого, корреспондента одной большой американской газеты, Форбеса. Ожив от страха, Форбес на вопрос русских воинов, что такое корреспондент, излагает уморительную речитативную характеристику «репортера».

– Вы, наверно, извините ошибку, господин, – извиняется пред ним капитан Василий.

– Пожалуйста, без извинений, капитан: я, напротив, очень рад. Подумайте только, какую великолепную корреспонденцию я могу написать в свою газету – два столбца по меньшей мере: «Пленение специального корреспондента отрядом казаков. Бравая и мужественная защита. Побежденный численным превосходством». Сколько, бишь, их было?

– Двое.

– Ну, я могу сказать двести – для благозвучия. «Привязанный арканом к спине дикой татарской кобылы. Прибытие в лагерь и осуждение в качестве шпиона на виселицу. Избавление по одному счастливому случаю. Сердечное приветствие со стороны офицеров и великолепный обед, данный в честь меня». Не правда ли?

Но разыгравшееся воображение корреспондента насчет обеда было остановлено заявлением офицеров, что у них только один суп «Schtschi», и одно вино «Vodki», от которых ему не поздоровится. Для развлечения репортер предлагает устроить маскарадный спектакль, с чем все соглашаются и уходят со сцены.

Раздается барабанная дробь. Входит генерал Knatchukoff, свирепый и дикий, как Атилла, в медвежьей шубе и с кнутом в руках, который повинуется ему, как хорошему воину меч. Движения генерала порывисто-дики и грозны, а непрерывно свистящий и хлопающий кнут его свидетельствует о его дисциплинарной строгости. Генерал, изрыгнув целое море ругательств и проклятий за недостаточно почетную встречу ему, поет кнуту хвалебную арию, в которой изливает чувства своей признательности к «неизменному другу», внушающему всем любовь и страх к «высокому и мощному полководцу». Перечислив национальности своих полков, в которых казаки и остяки, друзы и тунгузы, лапландцы и финляндцы и т. п., генерал торжественно заявляет, что «каждый полк знает в этом инструменте толк». Ария аккомпанируется музыкальным хлопаньем кнута. Дальнейшие сцены служат фактическим доказательством песни генерала, что «каждый полк знает в кнуте толк»: генерал лупит всех, кто только подвернется ему. Прежде других узнал в кнуте толк корреспондент.

Форбес. (Входит и в сторону). Великолепно! Описание этого Урзы майора будет прелестным украшением корреспонденции!

Генерал. Ба-а! Иностранец тут! Св. Николай! Гром Москвы! Кто ты, собака? (хватает его за шиворот).

Форбес. Как вы смеете, старый татарин! Я буду жаловаться своему правительству!

Г. К черту убирайся ты и вместе со своим правительством! Знаешь ли ты, кто я? Взять его и всыпать двадцать пять кнутов! (Собственноручно дает предвкушать сладость кнута).