Александр Лопухин – Жизнь за океаном (страница 31)

Проповедники американских церквей присоединились к общему хору сочувствия русскому народу и в своих выражали как соболезнование России, так и презрение к безумному и зверскому движению нигилизма. Один из проповедников, именно доктор Ньюман, развил по этому поводу целый трактат о свободе и злоупотреблении ею, который может быть не бесполезен для тех, кто смутно представляет себе идею свободы, каковых у нас в России, к сожалению, не мало – даже среди таких лиц, которые считают себя руководителями общественного мнения19. Проповедник взял своим текстом слова апостола. «К свободе призваны вы, братия; только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти: но любовию служите друг другу». Гал.5:13. «Многие воображают, – говорит проповедник, – что под Евангелием они могут делать все, что только хотят, и это без греха. Некоторые думают: что добродетель и порок суть условные термины, которые не представляют реальностей, а только условности. Иные думают, что свобода есть отрицание закона, порядка и приличия, и в приложении к нравственности, политике и благосостоянию она означает освобождение от всяких ограничений. Напротив, свобода в самом понятии своем заключает ограничение и ответственность. Безусловная свобода есть не только нелепость, но и покушение осуществлять ее есть преступление против вселенной. Человек есть организованное ограничение. Человеческое тело может расти только до известной высоты. Отбросьте этот закон ограничения, и голова человека достигла бы такой высоты, на которой невозможна жизнь. Человек может есть и пить только известное количество, может спать столько-то и может на столько-то выносить холод и жар – все это заключает в себе ограничение. Мы так устроены, что даже чувствительность имеет свои пределы. Напряжение чувства выше данного пункта ведет за собой обморок или смерть. Мы могли бы слышать музыку небесных сфер, если бы имели достаточную для этого слуховую восприимчивость; мы могли бы видеть престол Невидимого, если бы имели соответствующую оптическую способность. Наша умственная способность такова, что для нее есть известные пределы, за которыми мы не можем мыслить. Природа повсюду призывает к остановке. Человек имеет общественные обязанности, как он имеет личные права. Брак ограничивается двумя лицами, потому что число полов равно. Дети должны повиноваться своим родителям, чтобы обеспечить домашнее согласие и счастье. Организованное общество есть организованное ограничение. Это означает уступку из личной свободы для выгоды организованного общества. Правительство есть необходимость, которая вытекает из наших социальных нужд. Всякий человек так создан, что инстинктивно поручает общине своих собратий попечение и защиту его прав и отмщение его обид, и его собратья в свою очередь инстинктивно принимают на себя это полномочие. Он и они делают это со всею силою естественного закона. Тут нет места выбора – хочет или не хочет человек быть членом гражданского общества. Он становится таковым, как скоро начинает жить, и общество сразу предоставляет ему все выгоды своего попечения и требует от него исполнения известных обязанностей. Из этого взаимного отношения выходят обязанности и права патриотизма, и в признании этого отношения гражданин оказывает повиновение закону, платит налоги и полагает свою жизнь, если необходимо, за благо своей страны. В вознаграждение гражданин получает защиту жизни, собственности и семейства, выгоды воспитания и религиозной свободы. В настоящее время раздается крик против ограничений, представляемых правительством; но это крик безумных против мудрой и благодетельной обеспеченности и защиты. Это крик беззаконника, блудного сына, пьяницы, мошенника, разбойника и убийцы. Одна форма правительства, несомненно, лучше другой, но тут важнее всего не форма правительства, а характер самого гражданина. Лучшие люди живали при худших формах правительства, как апостолы при Нероне, пуритане при Стюартах. Их угнетали, преследовали, предавали смерти, а они – доблестные мужи – были образцами добродетели. Было также и то, что при самых лучших, отеческих формах правления жили самые порочные, скотоподобные люди. Из всех почетнейших слов в нашем говорильном мире сладостнейшим до очарования, могущественнейшим для одушевления служит «свобода». Она согревает наши сердца, расширяет наш ум, вдохновляет наше мужество. Из-за нее человечество боролось в течение шестидесяти веков, за нее люди умирали на костре, на поле битвы, в руках разъяренной толпы. Но какие ужасные преступления были совершаемы во имя свободы! Огни французской революции воспламенялись при криках – свобода; коммуна обагрила улицы Парижа человеческою кровью при воплях – свобода; царь России был умерщвлен во имя «свободы». Но это распущенность; это презрение к закону, порядку и приличию; это разрушение организованного общества; это означает разбой и убийство; это злоупотребление свободой. Рука, которая поразила царя России или покушалась на императора Германии, поразила бы также и президента республики. Это враги установленной власти (authority), организованного ограничения, и не должны иметь никакого потворства со стороны тех, кто любит порядок и уважает закон. В настоящее время в нашей стране раздается крик против капитала, но капитал так же необходим для благосостояния общества, как само правительство. Громадные коммерческие предприятия нашего времени, который дают заработок тысячам промышленных граждан, не могут быть ведены без громадного капитала. Эти политические и общественные заблуждения вытекают большею частью из философии свободных мыслителей, которые притязают на право мыслить, говорить и действовать – как только им угодно. Я отрицаю это право. Закон ограничения повсюду имеет такое же господство, как сам закон, и человеческая мысль не составляет исключения из этого правила. Есть, конечно, различие между способностью мыслить и правом мыслить. Я имею способность (power) мыслить, что дважды один составляет четыре, что часть больше целого, что следствие может быть без причины; но я не имею права на это. Под правом я разумею оправдание. Мыслить, что часть больше целого, значит мыслить нелепость. Вы имеете способность мыслить, что нет Бога, но вы не имеете права мыслить так, потому что вы обязаны мыслить согласно законам мысли, фактам в данном предмете и результатам, которые могут выйти из вашего мышления. Мыслить, что следствие может существовать без причины, значит совершать преступление против разума, потому что вы не имеете права мыслить то, что противно самоочевидной истине. Коммунизм и нигилизм суть выводки этой чудовищной нелепости, что человек имеет право мыслить, как ему угодно. Самый свободный в мире человек тот, кто оказывает самое полное повиновение закону, и кто признает благодетельные ограничения, в которых он создан. Это религиозная свобода в ее высочайшей форме. Это эмансипация души от греха в жизнь праведности».

III. Русская церковь в Нью-Йорке

План Нью-Йорка. – Местоположение русской церкви. – Американский дом и помещение, занимаемое церковью. – Освящение. – Настоятель и псаломщики. – Прихожане. – Летопись десятилетия. – Русское благотворительное общество. – Воскресное богослужение и пестрое собрание богомольцев.

План американских городов обыкновенно чрезвычайно прост. Он представляет собой клетчатку, правильно разделенную на квадратики улицами, носящими номерное название. Города в Америке обыкновенно так быстро строились, что уже первые поселенцы легко могли распланировать весь будущий город по своему усмотрению, а улицы проводились и заселялись с такою быстротою, что у старшин города не доставало времени на придумывание для них особых названий и потому они прибегли к самому простейшему способу – называть их числами: первая улица, вторая улица и т. д. Нью-Йорк имеет совершенно такой же план. Он расположен на продолговатом узком острове, образуемом Гудсоном и Восточною рекою с соединяющим их на севере протоком Гарлем. Остров стрелкой растянулся от юга к северу и имеет десять миль в длину и мили две в ширину. Идущие вдоль острова улицы называются авеню и их всего одиннадцать, а поперечные улицы называются просто улицами и их более двух сот, с номерным названием, кроме нескольких улиц в старой «нижней» части города, где они называются собственными именами. Заселение города двигалось от океанской пристани в глубь острова, от юга к северу; потому и счет улиц ведется от юга к северу.

В южной части города множество станций конно-железных дорог, откуда вагоны и поезда ежеминутно отправляются на север по разным авеню города. На самом берегу океанского залива расположилась станция воздушной железной дороги. Поднимемся по лестнице на высокую станцию, утвержденную на железных столбах, и возьмем билет на воздушный поезд. Поезда не заставляют долго себя ждать. Чрез минуту или две пыхтящее чудовище выскакивает из-за угла красных зданий и мгновенно останавливается у станции. «Все на борт!» раздается команда кондукторов, пассажиры с толкотней устремляются в вагоны, железные дверки защелкиваются и чудовище с пыхтением и стуком устремляется в свой обычный путь по решетчатой железной дороге, укрепленной высокими столбами над улицей. Поезд мчится с быстротою сорока верст в час и пред вами только пестрят в глазах верхушки красных и коричневых домов, да внизу еще копошатся массы суетливого люда. Кондукторы выкрикивают название станций, поезд останавливается у каждой из них через четыре-пять кварталов, чтобы в полминуты принять новых пассажиров, и мчится далее и далее на север. На одной из сороковых улиц через второе авеню идет поперечное полотно воздушной железной дороги, и наш поезд во избежание столкновений махает через него, так что полотно дороги поднимается на страшную высоту. У непривычного пассажира сердце сжимается от ужаса, и он спешит скорее сойти на ближайшей станции.