Александр Лопухин – Жизнь за океаном (страница 17)

Богослужебная программа была составлена очевидно во вкусе американцев и производила на них сильное впечатлите. Когда д-р Талмич взошел на проповедническую кафедру, то слушатели его были уже наэлектризованы до кончиков волос. Для своей пасхальной проповеди он избрал текст из евангелия Иоанна XIX, 41: «В саду гроб новый». Осмотревшись кругом себя, проповедник сказал, что он чувствует себя как бы в благоухающем цветнике неба, и затем предался личному элегическому размышлению. «Цветы, цветы, – говорил он как бы про себя, касаясь их рукой. – Быть может вы навсегда завянете, а быть может, вы и бессмертны. Ваше благоухание, быть может, есть ваша душа, и я бы не удивился, – возвышая голос говорил оратор, – если бы, перейдя долины временности, я стал рвать эти розы на неисследимых холмах вечности». Возвращаясь затем к тексту, проповедник сказал, что его текст относится к тому времени, когда богатый джентльмен, Иосиф по имени, один из семидесяти судей Христа, проходя по своему саду, нашел место удобное для гробницы, которое он приготовил для упокоения своих бренных останков. «Хорошенько всмотритесь в этот гроб, – внушительно воскликнула оратор, – этот гроб самый замечательный мавзолей во всей истории!» Затем он нарисовал поразительно живописную картину этого всемирно исторического погребения; Никодим, другой богатый человек, приготовляет благоухающие травы, оба они окуривают ими тело и готовят его для погребения, вместе с двумя женами переносят тело в гробницу, полагая его в расселину скалы. Дверь закрывается и запечатывается, но не навсегда, у этой двери произойдет борьба, борьба между небом и адом, от которой рушатся врата гроба. От этого простого, но вечно-памятного погребения проповедник перешёл к похоронам настоящего времени и, изобразив их пышную суетность, советовал тем из своих слушателей, которые могут сделать для своих родственников и друзей только убогое погребение, помнить, что при погребении Христа не было бесконечной процессии траурных карет и массы печалящихся зрителей: там было лишь четверо искренних друзей умершего. Теперешние требования при похоронах так велики, что человеку нельзя и умереть, если только он не богатый10. Каков бы ни был наш гроб, мы восстанем из него. «Соберите гранит со всей земли и навалите его на наш гроб: мы восстанем и из-под него; врата гроба выскочат со своих петлей и превратятся в прах. Веселись, земля! веселись небо! О мои слушатели! Исполнитесь радостью в это пасхальное утро!» Можно было думать, что проповедник кончил свою речь, но он захотел сказать еще несколько слов в пользу бедствующей Ирландии. «В этот день благоволения к людям, – говорил он, – есть нечто и за пределами Нью-Йорка, что невыразимо терзает мое сердце. Вон старый фрегат «Созвездие», посылаемый Соединенными Штатами в Ирландию и нагруженный хлебом пятьюстами тысяч пудов. Управь путь этому кораблю, о Христос из Назарета! Ты преломлял хлеб для пяти тысячей, преломи этот хлеб для пятидесяти тысячей! Ты держишь ветры в Твоих руках, наполни паруса корабля попутным веянием! Подождите еще немного, потерпите еще мало, о умирающие люди Ирландии, голодающие женщины, изнуренные малютки! «Созвездие» идет к вам!» Надо знать мощную силу ораторского искусства д-ра Талмича, чтобы вполне оценить и понять впечатление этих речей на слушателей. Многие из них рыдали, и сам проповедник едва сдерживал слезы.

Впечатление было столь сильное, что, когда проповедник закончил свою речь и склонил голову на руки, закрыв ими свое лицо, вся масса богомольцев оставалась несколько моментов в немом оцепенении. И только тихие звуки органа как бы вновь влили жизнь в эту замершую массу. Последовавшее затем исполнение последней части музыкальной программы вполне оживило богомольцев и возвратило их к пасхально праздничной настроенности. В этом отношении вероятно особенно оживляющее значение имело исполнение так называемого в программе; «хорового пасхального аллилуйя». Оно состоит из ряда пасхальных стихов, из которых каждый заключается однократным аллилуия. Музыка стихов по композиции несколько напоминает «Верую» Березовского: тот же переход в тонах. Но лишь только хор доходил до аллилуйи, как ударял оркестр, хор рассыпался в пении, подобном пению весенних птиц, и из массы всевозможных звуков яснее всего слышались звуки треугольника: динь-динь-динь, которыми и заканчивалось каждое аллилуйя. По окончании богослужения д-р Талмич благодарил всех, кто делал приношения для украшения церкви цветами, а также артистов и артисток, которые приняли живое участие в богослужении. Отсюда можно заключить, что пасхальная пышность описанного богослужения в большей своей части обязана была доброхотной ревности любителей церковного благолепия.

Подобно описанному совершалось богослужение и в других церквах. Только музыкальная программа разнообразилась до бесконечности. В церквах мелких религиозных общин она теряла разделительную грань между богослужением и концертом. В богослужебной программе церкви так называемая «божественного отечества» значился даже вагнеровский марш из «Тангейзера». Описанное выше «пасхальное хоровое аллилуйя» должно быть во вкусе американцев, так как оно значилось в большинстве богослужебных программ. Из католических церквей самое пышное богослужение было, конечно, в кафедральном соборе св. Патрика. Мне довелось быть в соборе при послеобеденном богослужении около 3-х часов пополудни. Это богослужение было не в счет абонемента и предназначалось специально для бедных, которые не в состоянии снимать в нем годичных дорогих мест. Тысячи бедного люда валили со всех сторон к собору и при самых дверях вынимали свои тощие кошельки, чтобы заплатить 10 центов (20 коп. по нашему курсу) за право входа в собор. Собор вмещает в себе более 15.000 народа, значит выручка была за этот раз около или даже более полутора тысячи долларов или три тысячи рублей. Богослужение было пышное – с оркестром, с хором в 100 мужских и женских голосов и двумя хорами из детских голосов, и с проповедью в заключенье.

В обыденной жизни Пасха в Америке ничем не отличается от обыкновенных воскресных дней; здесь совсем нет того захватывающего дух праздничного восторга, с каким она приветствуется в русской жизни. Она здесь празднуется всего только один день. Зато весь этот день состоит почти из непрерывных богослужений: богослужение поутру, богослужение пополудни и богослужение вечером, и массы народные только переходят от одного богослужения к другому и из одной церкви в другую.

На следующий день – в наш светлый понедельник, машина будничной жизни опять заскрипела своими колесами, дети с книжками шли в школы, а взрослые опять бросились в погоню за долларами.

V. Религия в свободной стране

Свобода, культура и религия. – Будни и воскресенье. – Общество деловых людей. – Религиозные митинги. – Общество молодых христиан.

Те отважные либералы, но убогие мыслители, которые по преданию, оставленному им прошлым столетием, продолжают твердить, что религия – отжившее явление, достояние младенчествующего человечества, и что для возмужалого человечества на смену религии должна выступить положительная наука, твердят так только потому, что не в силах поднять своих отуманенных глаз и здраво взглянуть на окружающие их явления. Один подобный взгляд на явления свободной здоровой жизни достаточен для того, чтобы традиционное мнение рассеялось как дым. Лучшим и наиболее веским опровержением легкомысленной теории относительно временного характера религии может служить жизнь американского народа. Народ этот пользуется такою политическою и религиозною свободою, которая для многих народов старого света может быть только мечтой, а по распространенности своего образования, по степени культурного развития не имеет соперников на всем земном шаре. Благодаря своей полной свободе, народ этот мог бы давно сдать религию со всеми ее церквами и иерархиями в архив вечности, и благодаря своей развитости он давно бы должен был поклоняться только кумирам положительной науки. И, однако же жизнь этого народа представляет совершенно обратную картину. Религия, можно смело сказать, нигде не имеет такой интенсивной жизненности, как в Америке, внешние проявления ее нигде так не многочисленны, как здесь, и положительная наука нигде не имеет меньших притязаний на вытеснение и замещение религии, как опять именно в жизни этого самого свободного и самого развитого в мире народа. Жизнь здесь на каждом шагу дает подтверждение той непреложной истине, что религия составляет существенную и потому вечную потребность человеческого духа, что свободой она только укрепляется и культурой только возвышается. Это, разумеется, не значит, что религия находит самое высшее и правильное выражение в Америке. Нет, – религия здесь часто и особенно в тех сферах, где для свободы нет ограничения в достаточном образовании, переходит в распущенность и бродяжничество, а в простых необразованных классах вырождается в грубое суеверие. Здесь важен только самый факт живучести религии, а также тот замечательный факт, что степень религиозности в американском народе прямо пропорциональна степени образованности. Чем образованнее классы общества, тем они религиознее. Здесь скорее можно встретить невера в лице уличного невежественного бродяги, который будет отчаянно отрицать религию, – и главным образом потому, что благодаря ей по воскресеньям запираются питейные заведения, – чем в лице образованного человека.