Александр Григорьев – Детство Солдатова, книга 1 (страница 2)

Степан вернулся, когда солдаты уже спали. Лёг рядом, отвернулся к стене и ни слова не сказал. Анисья долго не спала, слушала, как он дышит – тяжело, с хрипом, будто тоже плачет, только без слёз.

Глава 5. Ветер перемен

Утро выдалось морозное, ясное. Солдаты поднялись затемно, старый кряхтел и матерился, молодой был молчалив и собран. Степан, не спавший всю ночь, вышел проводить их на крыльцо. Молодой на прощание скользнул по Анисье взглядом – коротко, будто прощаясь с вещью, – и шагнул в строй. Колонна тронулась, замелькали спины в серых шинелях, и скоро скрылась за околицей.

Анисья стояла у окна, прижав ладонь к низу живота. Внутри было странное чувство – не боль, не стыд, а какая-то тянущая пустота, смешанная с тревогой. Она знала, что с этой ночи что-то изменилось. Не только в ней – в доме, в отношениях со Степаном, в самой жизни.

День тянулся долго, муторно. Степан с утра взял жбан с брагой и сидел за столом, наливал стакан за стаканом. Анисья молчала, хлопотала по хозяйству, не глядя в его сторону. К вечеру он захмелел, но не буянил, только смотрел в одну точку и вздыхал.

В следующие дни стало ясно: прежней жизни не будет. Степан пил каждый вечер, работал спустя рукава, на Анисью косился с нехорошим прищуром. Она старалась не попадаться ему на глаза, всё больше возилась с детьми да со скотиной.

Прошла неделя, другая. Морозы не спадали, но Анисья чувствовала: в ней самой теплеет, наливается что-то новое. По утрам подташнивало, а к груди приливало так, что соски набухали, темнели. Она молчала, боясь признаться даже себе. Но когда пропали месячные, сомнений не осталось.

В тот вечер она сама подошла к Степану. Он сидел у стола, как всегда пьяный, уставившись в стену. Она положила руку ему на плечо, сказала тихо:

– Степан… я, кажется, понесла.

Он дёрнулся, обернулся. В глазах его, мутных от перегара, сначала мелькнуло что-то похожее на испуг, потом злоба. Он вскочил, схватил её за грудки:

– От кого? От солдата? Говори, сука!

Анисья не сопротивлялась, только смотрела ему в глаза спокойно и устало:

– Сама не знаю. Может, от тебя. Время такое… могло и от тебя.

Степан отшвырнул её, она ударилась плечом о косяк. Он сел обратно за стол, уронил голову на руки. Долго сидел молча. Потом поднял глаза – и в них была уже не злоба, а какая-то безнадёжная тоска.

– Чтоб ты сдохла, – прошептал он. – И выродок твой.

И вышел вон, хлопнув дверью.

Глава 6. Проводы

А весна в тот год пришла дружная. Снег сошёл в неделю, и дороги обсохли, затвердели. Солдаты, стоявшие в Зеленухе целую зиму (вернулись ли те же или новые – Анисья не знала), собирались уходить. В деревне запахло талой водой и тревогой.

В то утро Анисья вышла на крыльцо и увидела его. Тот самый молодой солдат, отец её будущего ребёнка, стоял в строю, ровно печатая шаг. Но, поравнявшись с её избой, вдруг вышел из рядов, подбежал к крыльцу. Анисья замерла.

Он сунул ей в руку что-то тёплое, маленькое. Она разжала пальцы – медный крестик на суровом шнурке.

– Носи, – сказал он хрипло. – От меня. Авось пригодится.

И, не дожидаясь ответа, обхватил её лицо ладонями и поцеловал. Долго, крепко, при всех. По деревне пронёсся вздох. Анисья стояла ни жива ни мертва, чувствуя на губах его вкус – махорку, соль и что-то ещё, своё, уже родное.

Он оторвался, глянул в глаза – и побежал догонять строй. Даже не оглянулся.

Анисья смотрела вслед, сжимая крестик в кулаке. Слёзы текли по щекам, но она не плакала. Степан стоял за спиной, тяжело дышал. Потом развернулся и ушёл в избу. Дверь хлопнула так, что с крыши снег посыпался.

Глава 7. Тягота

Лето выдалось жаркое, хлебное. Анисья работала в поле с утра до ночи, как и все бабы, но к середине дня её мутило. Тошнота возвращалась каждое утро, а живот начал округляться, и скоро уж не спрячешь под фартуком.

Сказать Степану боялась. Но он сам всё понял. Вернулся как-то с покоса, застал её у печи, глянул на живот – и лицо у него перекосилось.

– Это что? – спросил тихо, страшно.

Она молчала.

Он шагнул к ней, схватил за волосы, рванул к себе. Заорал в лицо:

– Я спрашиваю, это что?! Солдатское отродье носишь?!

– Степан, не надо… – только и успела выдохнуть.

Ударил он с размаху, наотмашь, по лицу. Анисья отлетела к стене, сползла на пол. Он подхватил её, поставил на ноги и ударил снова – в живот, в грудь, по лицу. Бил долго, методично, пока рука не уставала. Анисья не кричала, только мычала глухо, закрывая голову руками.

В избе было тихо, только удары звучали да тяжёлое дыхание Степана. Дети сидели на полатях, забившись в угол, и не пищали. Боялись.

Наконец Степан выдохся. Отпустил Анисью, оттолкнул к стене. Она упала на лавку, вся дрожа. Он стоял над ней, тяжело дыша, и смотрел с ненавистью.

– Чтоб ты сдохла, – прошептал он. – И выродок твой.

И вышел вон.

Анисья долго лежала, не шевелясь. Потом поднялась, доползла до лохани с водой, умылась. Губа рассечена, под глазом синяк наливается. Но внутри, там, где бил, что-то шевельнулось. Живое. Она прижала руки к животу и заплакала – тихо, беззвучно, чтобы дети не слышали.

Глава 8. Женский совет

Наутро после побоев Анисья не вышла в поле. Сидела дома, прикладывала к лицу мокрую тряпицу. Степан ушёл затемно, хлопнув дверью, и до сих пор не возвращался.

Ближе к обеду в избу постучали. Анисья вздрогнула, но голос был женский:

– Открывай, Анисья. Свои.

На пороге стояла Агафья, жена старосты. Баба дородная, с тяжёлой грудью и властным взглядом. За её спиной маячили ещё две – Марфа-повитуха да Дарья, вдова бойкая.

– Одевайся, – коротко бросила Агафья. – Пойдём ко мне. Разговор есть.

У Агафьи в горнице было чисто, пахло пирогами. На лавках уже сидели бабы – человек десять, всё больше пожилые, матерями семейств. При появлении Анисьи зашептались, закивали.

– Садись, – Агафья указала на лавку у стола. Анисья села, опустив глаза. Синяк под глазом налился багровым, губа распухла.

Агафья обвела взглядом собравшихся, подождала, пока стихнет шёпот, и заговорила:

– Бабы, дело у нас к вам. Про Анисью. Сами видите, что Степан с ней сотворил. И не впервой. А она, сама знаете, понесла. От того солдата, что зимой стоял.

Бабы закивали, загудели.

– Дитё это, – продолжала Агафья, – родом Анисьино. Наше, бабье. Солдат ушёл, а дитё останется здесь, в деревне, нашим будет. Нечего его изводить. И бабу нечего изводить. Поняли?

– Поняли, – ответили бабы хором.

– Тогда так. Степану скажем: ещё раз тронет – всем миром навалимся. Из избы выживем, ежели что. У нас баб много, а мужиков на стороне всегда найти можно. А ежели не уймётся – я его живо на место поставлю.

Бабы засмеялись, заулыбались. Анисья сидела ни жива ни мертва, боялась поверить.

Вечером к Степану пришли. Агафья сама, и с ней Дарья да ещё две бабы, покрепче. Степан только вернулся, сидел на лавке, пил. Увидел баб, нахмурился:

– Чего надо?

Агафья подошла близко, глянула в глаза:

– Ты это, Степан, слушай сюда. Анисью больше не тронешь. Ни пальцем. Дитё родит – твоим не будет, но в избе останется. А ежели ещё раз ударишь – мы тебя из деревни выживем. И никто за тебя не вступится. Понял?

Степан побагровел, вскочил, но под взглядами баб остыл. Плюнул под ноги и выскочил вон.

С тех пор Анисью он больше не бил. Пил по-прежнему, злился, но руки не поднимал.

Глава 9. Роды

Осень в тот год пришла ранняя, с холодными туманами. Анисья ходила тяжело, живот несла низко. В начале сентября, когда утренники уже прихватывали траву инеем, начались схватки.

Марфа-повитуха пришла быстро, велела вести роженицу в баню. Там было жарко, пахло берёзовым веником. Марфа постелила на полок чистую холстину, помогла Анисье забраться.

– Тужься, тужься, не жалей себя! – командовала она. – Ещё, ещё! Вижу головку, давай!

Анисья тужилась, выла, кусала тряпку. Пот лил градом, груди тряслись. Казалось, тело разрывается на части.

Марфа подхватила что-то мокрое, скользкое. Шлёпнула легонько – тишина. Перевернула, шлёпнула по заду сильнее – и тоненький, жалобный писк разорвал тишину.