Александр Григорьев – Детство Солдатова, книга 1 (страница 1)

Детство Солдатова, книга 1

ЧАСТЬ I. КОРНИ

Глава 1. Постой

Зима в тот год выдалась лютая. Мороз крутил так, что деревья трещали, а снег под ногами визжал, как поросёнок. В Зеленуху сотня солдат вошла затемно, когда бабы уже управлялись со скотиной, а мужики сидели по избам, грелись у печей. Староста, суетливый мужичонка с вечно слезящимися глазами, бегал по улице, разводил постой.

В избу Степана постучали, когда ужин уже стыл на столе. Степан крякнул, глянул на жену, на ребятишек, что жались на полатях, и пошёл отворять. Ввалились двое: один пожилой, с седым усом, другой – молодой, гладкий, с ясными глазами. Степан покосился на молодого, но молча махнул: проходите, мол.

Солдаты скинули тулупы, разулись, полезли к печи греться. Анисья, жена Степанова, стояла у стола, теребя край передника. Молодой оглядел её с ног до головы, хмыкнул одобрительно и отвернулся к огню. У Анисьи лицо вспыхнуло, но она тут же опустила глаза и принялась накладывать в миски.

Ужинали молча. Степан подливал самогон, солдаты пили, закусывали хлебом. Старый вскоре захмелел, полез на полати, к детям, и захрапел. Молодой сидел, смотрел на Анисью немигающим взглядом. Степан мялся, теребил бороду, потом встал, кивнул жене и вышел в сени. Молодой поднялся следом.

В сенях Степан долго сопел, мял шапку, потом выдохнул:

– Ежели баба тебе надобна… ночью, то… ну, в общем, дело хозяйское. Долг, стало быть. Неча мёрзнуть одному-то.

Молодой усмехнулся, хлопнул Степана по плечу – тот аж присел – и вернулся в избу. Степан постоял ещё, глядя в темноту, потом плюнул и поплёлся на полати, к храпящему старику.

Анисья уже убрала со стола, сидела у печи, грела ноги. Молодой подошёл, сел рядом. От него пахло конским потом, махоркой и чем-то ещё, чужим, но тревожащим. Он тронул её за плечо, и она не отстранилась. Сама не поняла почему.

В избе было темно, только лампадка перед иконой теплилась алым. За занавеской уже посапывали ребятишки. Молодой взял Анисью за руку, потянул за собой. Она встала, как во сне, пошла.

Глава 2. Ужин

Солдаты расположились быстро, будто век тут жили. Старый скинул тулуп, разулся, полез на лавку к печи – погреться. Молодой остался у стола, крутил в руках ложку, поглядывал на Анисью. Та хлопотала у печи, доставала чугуны, резала хлеб, а спиной чувствовала взгляд – липкий, тяжёлый, как смола.

Степан достал из подпола жбан с брагой – угостить постояльцев полагалось. Налил всем, себе тоже. Выпили. Старый крякнул, похвалил:

– Добрая у тебя, хозяин, брага. Хмельная, а на ногах стоишь.

– Сами гоним, – ответил Степан, утирая усы. – У нас в Зеленухе все гоним. Лес рядом, ягода есть.

Молодой молчал, хлебал щи. Ложка ходила ровно, без спешки. Анисья стояла у печи, не зная, куда сесть – в избе тесно, лавки заняты. Старый подвинулся, хлопнул ладонью рядом:

– Садись, хозяюшка, не стой. В ногах правды нет.

Анисья глянула на Степана. Тот кивнул – садись, мол. Села на краешек, руки на колени сложила. Молодой перестал хлебать, поднял глаза, усмехнулся. И тут под столом она почувствовала – нога его, тяжёлая, в солдатском сапоге, прижалась к её ноге, чуть выше щиколотки.

Анисья дёрнулась, будто током ударило. Отодвинулась – нога последовала за ней. Прижалась плотнее, погладила по голени, по щиколотке, пальцем провела. У Анисьи лицо вспыхнуло, кровь бросилась в щёки. Она глянула на мужа – Степан смотрел в миску, жевал хлеб, не поднимал глаз. Видел? Не видел? А может, и видел, но молчал.

Старый солдат усмехнулся в усы, глядя на них. Взял жбан, налил себе ещё:

– Эх, хорошо у вас, тепло. А мы вон по морозу трое суток шли, ночевали в сёлах, где придётся. Иногда и под открытым небом, коли избы не хватало.

– Тяжело, поди, – поддакнул Степан, не поднимая глаз.

– Служба, – отрезал старый. – Царю служим, родине. А ты, хозяин, чем кормишься? Земля, поди?

– Земля, – кивнул Степан. – Пять душ, скотина. Тем и живём.

Молодой тем временем ногу не убирал. Наоборот, поднял выше, по колену провёл, по бедру, подол задрал чуть. Анисья сидела ни жива ни мертва, вцепившись руками в лавку. Хотела встать – не могла, ноги не слушались. Хотела крикнуть – язык прилип к гортани.

Старый всё видел. Усмехнулся, покачал головой:

– Молодой ты, хозяюшка, ещё. Деток-то сколько?

– Двое, – выдохнула Анисья.

– Хорошо. Ещё нарожаешь. Вон мужик у тебя крепкий, – кивнул на Степана. – Не пропадёте.

Молодой убрал ногу. Анисья выдохнула, вся дрожа. Встала, отошла к печи, схватилась за ухват, будто ища защиты. Молодой проводил её взглядом, усмехнулся и снова уткнулся в миску.

Ужин кончился. Старый полез на полати, к детям, захрапел сразу. Степан собрал посуду, понёс мыть. Молодой остался сидеть, крутил в пальцах пустую кружку. Анисья стояла у печи, не шевелясь.

Глава 3. Сговор

Ночь стояла глухая, хоть глаз выколи. В избе после сытного ужина всё затихло. Старый солдат на полатях храпел так, что половики вздрагивали. Дети Степановы – старшая девка лет восьми да мальчонка шести – приткнулись к нему, как кутята к суке, и тоже спали, сопели в две дырочки. За занавеской Анисья лежала ничком, не шевелилась, только слышно было, как дышит – часто, со всхлипом, будто вот-вот разревётся.

Степан не спал. Лежал рядом с женой, глядел в темноту, слушал, как за стеной ветер гудит. Внутри всё кипело, но не злостью – чем-то другим, горьким и липким, от чего воротило нутро. Он знал, что будет дальше. Знал с той самой минуты, как молодой солдат переступил порог и уставился на Анисью своими бесстыжими глазами.

Долг хозяина. Так заведено испокон веку. Принимать постояльцев, кормить, поить и… давать бабу, если потребуют. Не писано это нигде, но знают все: откажешь – беды не оберёшься. Солдаты народ вольный, обозлятся – и избу спалят, и самих в расход пустят. А пожалуешься кому? Кому пожалуешься, когда сами господа солдат на постой присылают?

Степан сел на лавке, нашарил ногами валенки. Анисья дёрнулась, затаила дыхание. Он наклонился к ней, шепнул:

– Лежи. Я скоро.

Она не ответила. Только плечи вздрогнули сильнее.

Степан вышел в сени. Холод ударил в лицо, в грудь, перехватил дыхание. Постоял, привыкая. Лучину не зажигал – и так видно: на пороге, прислонясь к косяку, стоял молодой солдат. Ждал. Глаза его в темноте блестели, как у кота.

– Ну что, хозяин? – спросил он тихо, без насмешки. Просто спросил.

Степан подошёл ближе, встал рядом. Долго молчал, мял в руках шапку, которую сдуру захватил. Потом выдохнул:

– Ежели надо бабу… пользуй. Неча на ночь глядя глаза мозолить.

Слова вышли хриплые, чужие. Будто не он говорил, а кто-то другой изнутри.

Молодой кивнул. Спокойно так, деловито. Будто о дровах речь шла или о воде.

– Ладно, – сказал он. – Ты не бойся, хозяин. Я тихо. Бабу не испорчу.

Степан стиснул зубы до скрежета. Хотел сказать: «Она не баба, она жена мне», – но язык не повернулся. Да и что толку? Всё уже решено. Не им решено.

Молодой хлопнул его по плечу – легонько, но Степан аж присел – и шагнул обратно в избу. Степан остался в сенях один. Холод пробирал до костей, а он всё стоял, глядя в темноту, и не мог заставить себя войти.

Глава 4. Первая ночь

За занавеской было темно, хоть глаз выколи. Анисья лежала на спине, не шевелилась, только грудь вздымалась часто-часто, будто после тяжёлой работы. Степан ушёл в сени и не возвращался, а она знала – не вернётся, пока всё не кончится. Так заведено.

Молодой солдат откинул край занавески и забрался на лавку. От него пахло махоркой, конским потом и чем-то ещё, чужим, мужским, от чего внутри всё переворачивалось. Анисья зажмурилась, вцепилась пальцами в край тулупа, на котором лежала.

– Не бойся, – шепнул он, наваливаясь сверху. – Я не обижу.

Она сначала упёрлась руками ему в грудь – так, для виду, для порядка. Чтобы знал: не по своей воле, по нужде. Но он был тяжёлый, сильный, и руки её ослабели, упали вдоль тела. Тело само знало, что делать. Оно всегда знало.

Он вошёл сразу, без долгих предисловий. Анисья закусила губу, чтобы не закричать. Было больно – не так, как в первый раз с мужем, а по-другому, глубоко, до самого нутра. Но она терпела, только слёзы сами катились из глаз, щекотали виски, затекали в уши.

Молодой двигался ритмично, тяжело дыша. За занавеской слышно было только это – шлепки тел, скрип лавки, его прерывистое дыхание и её сдавленные всхлипы. В избе, на полатях, притворялся спящим Степан. Он лежал ничком, вцепившись зубами в край тулупа, и слушал. Каждый звук врезался в память, как ножом по сердцу. Рядом сопели дети, ничего не чуя, старый солдат храпел, уткнувшись в стену.

Анисья вдруг почувствовала, что боль уходит. Вместо неё приходит что-то другое – тёплое, тягучее, разливающееся по низу живота. Она задышала чаще, сама не заметив как, и выдохнула сквозь зубы. Молодой услышал, приподнялся на локтях, глянул ей в лицо. В темноте не разглядеть было, но она знала – усмехается.

– Хорошо? – спросил он, не переставая двигаться.

Она не ответила. Только отвернулась к стене и зажмурилась крепче. А внутри уже разгоралось то самое, знакомое, от чего в бане или в поле, бывало, сама себя доводила, когда мужа долго нет. Стыдно было, но тело не обманешь.

Кончил он быстро, дёрнулся, замер, выдохнул ей в ухо. Полежал немного, потом встал, натянул портки и вышел из-за занавески. Анисья осталась лежать, глядя в темноту. Между ног было мокро, липко, и она знала – это не просто так. Это семя.