Александр Григорьев – Детство Солдатова, книга 1 (страница 3)

– Живой, – выдохнула Марфа. – Да тщедушный больно. Не жилец, поди.

На руках у Марфы лежало что-то маленькое, сморщенное, синюшное. Анисья протянула руки, взяла сына, прижала к груди. Он завозился, ткнулся носом в сосок, зачмокал – слабо, еле-еле.

– Солдаткин, – прошептала Анисья. – Сынок…

Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. Она смотрела на это тщедушное тельце и понимала: не жилец. Слишком слаб, слишком мал, слишком рано родился.

Марфа закончила с последом, подсела рядом:

– Ты это, Анисья, не убивайся. Кому суждено жить – тот выживет. А кого боги прибрали – значит, так надо.

Анисья молчала, только крепче прижимала сына. Он сосал грудь, и от этого было тепло и больно одновременно.

В углу бани, там, где лучины не доставали, шевельнулась тьма. Анисья не видела, но солдаткин вдруг открыл глаза – мутные, ещё незрячие – и глянул прямо туда. Тьма замерла, не решилась приблизиться.

Глава 10. Солдатский

Младенца назвали не сразу. В Зеленухе имена давали не торопясь: выживет – окрестят, а нет – так и нечего Бога гневить. Но проходили дни, неделя, а солдаткин всё жил. Плохо, слабо, но жил. Лежал в зыбке, подвешенной к потолку, пищал тонко и грудь брал плохо – пососёт чуток и бросает.

Анисья не отходила от него. Забыла про хозяйство, про других детей, про Степана – всё бросила, только глядела на это сморщенное личико и молилась.

Бабы в деревне помогали кто чем. Марфа травы носила, Дарья молоком делилась, Агафья холстину на пелёнки дала. И все в один голос называли младенца одинаково:

– Ну как там солдаткин твой? Жив ещё?

– Жив, – отвечала Анисья. – Борется.

Так и прилипло. Солдаткин да солдаткин. Никто и не спрашивал, как по-настоящему звать.

Степан, видя такое дело, только зверел. Днём ещё крепился, а как выпьет – начинал орать:

– Выбрось выродка! Чтоб ноги его в моём доме не было!

Анисья молчала, прижимала сына к груди. А Степан, разойдясь, мог и замахнуться, но тут вступались дети. Старшая Глашка, девяти лет, визжала, Петька, шестилетний, за ноги хватал, не давал подойти. И Степан отступал.

Бабы, прослышав про это, взяли младенца под свою защиту. При встрече со Степаном смотрели волком, при нужде могли и словом резануть, а то и делом пригрозить. Степан злился, но утихал.

А солдаткин рос. Плохо, медленно, но рос. К трём месяцам голову держать начал, к пяти – сидеть пытался, а к году уже ползал по избе. И все, кто на него глядел, видели: глаза у него не детские. Слишком взрослые, слишком внимательные. Будто видит он то, чего другие не видят.

Глава 11. Хилый

Месяц шёл за месяцем, а солдаткин всё не рос. Лежал в зыбке, завёрнутый в тряпьё, и пищал тонко, жалобно. Анисья к нему и днём и ночью – то грудь сунет, то водицы с ложки. А он берёт грудь плохо, пососёт чуток и бросает, засыпает. И спит, и спит.

Кожа на нём жёлтая, сморщенная, тельце лёгкое, тощее. Только глазёнки открывает иногда – мутные, незрячие, и смотрит куда-то в угол, где темно. А в углу том, где раньше мыши шуршали, теперь тишина. Даже мыши не бегают. Боятся.

Анисья извелась вся. Спать перестала, есть перестала, только и делает, что качает зыбку да молится. Травы заваривала, какие Марфа дала, в бане парила дитё – ничего не помогает.

Степан, видя такое, начал радоваться. Придёт пьяный, заглянет в зыбку, усмехнётся:

– Сдохнет, поди, солдаткин-то? Ишь, дохляк какой. Туда ему и дорога.

Анисья молчит, только крепче прижимает сына.

Однажды, когда уже совсем отчаялась, Анисья взяла сына на руки и пошла к бабке Марфе. Та сидела на завалинке, грела старые кости. Глянула на младенца, покачала головой:

– Плох твой солдаткин, Анисья. Очень плох. Не жилец он вроде.

– Что ж делать, бабушка? – взмолилась Анисья. – Научи, помоги!

Марфа долго молчала, потом сказала тихо:

– Есть одно средство. Только боязное. К Шептунье тебя надо. На болото. Она таких, как твой, перепекает. Коли выживет – сила в нём будет великая. А не выживет… значит, не судьба.

Анисья побледнела. Про Шептунью страшное говорили: что с нечистью знается, что детей крадёт. Но глянула на сына, на его бледное личико – и решилась.

Глава 12. Шептунья

Слухи про Шептунью ходили по округе страшные. Говорили, живёт она на болоте одна-одинёшенька, с нечистью знается, детей в печи запекает. Бабы её боялись пуще огня.

Но Анисье терять было нечего. Солдаткин совсем плох стал – не ест, не кричит, только дышит еле-еле. Ещё день-два – и помрет. Анисья собрала узелок: десяток яиц, холстину чистую, краюху хлеба да узелок с солью – и пошла.

Лес встретил её тишиной и сыростью. Тропинка петляла меж гнилых пней, под ногами хлюпало. Чем дальше, тем гуще висел туман, и в нём чудились голоса, шёпоты, всхлипы. Анисья крестилась, шептала молитвы, но шла, не останавливаясь. Солдаткин лежал за пазухой, тёплый, живой ещё.

Избушка Шептуньи стояла на краю трясины, на высоких пнях – и впрямь как на курьих ножках. Вокруг ни души, только вороны на голых ветках. Анисья перевела дух, поправила узелок и постучала.

Дверь отворилась сама. Внутри пахло сушёной травой, мышами и ещё чем-то древним, сладковатым. На печи сидела старуха – голая, худая, кожа да кости, груди висели до пупа, седые волосы разметались по плечам. Она глянула на Анисью, на свёрток, и засмеялась беззубым ртом.

– Солдаткина принесла? Давай сюда.

Анисья протянула сына, сама опустилась на лавку – ноги не держали. Шептунья взяла младенца, развернула, осмотрела. Понюхала, лизнула даже – Анисья вздрогнула, но смолчала.

– Квелый, – сказала Шептунья. – Но не безнадёжный. Чуешь? – ткнула пальцем в тёмный угол избы. – Там они ждут. Чуют, что свой. А он их чует. Отмеченный.

Анисья глянула в угол – и отшатнулась. Там, в темноте, шевелилось что-то бесформенное, чёрное, тянулось к ней, к ребёнку. Но под взглядом младенца – мутным, незрячим – эта тьма замирала, не решалась подойти.

– Спаси, бабушка, – выдохнула Анисья. – Чем хочешь заплачу.

Шептунья засмеялась опять, закашлялась.

– Ладно. Помогу. Только так: придёшь в полночь. Одна. Без узелков, без подарков. Сына принесёшь – и всё. А плата у меня своя будет.

– Какая? – спросила Анисья, холодея.

– Узнаешь потом, – отрезала Шептунья. – Ступай пока. В полночь жду. Опоздаешь – не поможет ничто.

Анисья взяла сына, прижала к груди и вышла. Лес встретил её той же тишиной, но теперь в ней не было страха – только надежда, хрупкая, как лёд на луже. Она шла и шептала: «Доживи, сынок, доживи до ночи. А там… там видно будет».

ЧАСТЬ II. ТЕЛО КАК ДАННОСТЬ

Глава 13. Ночь у болота

Анисья вышла из дому, когда луна уже поднялась над лесом – круглая, жёлтая, как глаз филина. Степан храпел на полатях, дети спали, никто не видел, как она кралась вдоль плетня, прижимая к груди тёплый свёрток. Солдаткин молчал, только дышал еле слышно, и от этого дыхания у Анисьи сердце разрывалось.

Лес встретил её стеной черноты. Тропинка, днём еле видная, совсем пропала, но Анисья шла по памяти, по каким-то своим приметам – сломанной ветке, старому пню, камню, поросшему мхом. Ноги увязали в мокрой траве, подол намок, отяжелел, но она шла, не останавливаясь.

Чем дальше, тем гуще становился туман. Он стелился по земле белыми космами, поднимался к ногам, к коленям, к поясу. В нём чудились голоса – шёпот, всхлипы, тихий смех. Анисья крестилась, шептала молитвы, но голоса не стихали. Наоборот, приближались.

– Анисья-а-а… – позвал кто-то из тумана голосом, похожим на Степанов. – Куда пошла-а-а? Вернись-и-ись…

Она не отвечала, только крепче прижимала сына. Тот вдруг открыл глаза – мутные, незрячие – и глянул в туман. Голоса стихли. Тьма отпрянула, сжалась.

Избушка Шептуньи выросла перед ней внезапно – будто из тумана соткалась. Стояла на пнях, кривая, покосившаяся, с единственным оконцем, в котором теплился огонёк. Анисья подошла к двери, постучала – та отворилась сама.

Внутри было жарко натоплено. В печи гудели угли, по стенам висели пучки трав, в углу стояла кадушка с водой, над ней клубился пар. Шептунья сидела на лавке, голая, как и в прошлый раз, и смотрела на Анисью чёрными глазами.

– Пришла, – сказала она без удивления. – Давай дитя.

Анисья развернула тряпки, протянула сына. Шептунья взяла его, положила на стол, осмотрела со всех сторон. Потом велела:

– Раздень его донага. И сама раздевайся.

Анисья вздрогнула:

– Зачем?

– Делать будем, – отрезала Шептунья. – Не бойся, не съем. Помогать будешь. А голой стоять надо, чтобы сила через тебя шла. Поняла?

Анисья не поняла, но подчинилась. Стянула с себя мокрую одежду, осталась нагая, дрожащая. Кожа покрылась мурашками, но в избе было тепло, и дрожь быстро прошла. Шептунья глянула на неё, на её налитое молоком тело, на тёмные соски, на располневший после родов живот, и усмехнулась: