Зоя Нави – В объятиях Нави «научи меня чувствовать» (страница 5)

И остановилась как вкопанная.

Посреди улицы лежала собака. Дворняга, которую все звали просто Мухтар, вечно голодная, вечно виляющая хвостом, вечно суетливая и шумная. Сейчас она лежала на боку, растопырив лапы, и спала. Леля подбежала, потрясла ее – никакой реакции. Жива, теплая, дышит – но не просыпается.

– Мухтар! – закричала Леля, тряся собаку за шкирку. – Мухтар, вставай!

Собака не шевелилась.

Леля подняла голову и посмотрела вдоль улицы. У колодца сидела баба Марфа. Сидела на скамейке, свесив руки, уронив голову на грудь. Леля подбежала к ней, схватила за плечи, встряхнула.

– Тетка Марфа! Тетка Марфа, очнитесь!

Баба Марфа медленно, очень медленно подняла голову. Глаза ее открылись – и Леля отшатнулась. В них было то же самое, что у коровы, что у собаки, что у зайцев в лесу. Пустота. Взгляд сквозь. И губы шевелятся, шепчут что-то неслышное.

– Тетка Марфа? – позвала Леля тихо, почти испуганно.

– Спит… – прошептала баба Марфа. – Все спят… И я сплю… А ты не спишь… Ты зачем не спишь, девка? Надо спать… Спать сладко… Спать долго… Ничего не чувствовать… Ничего не хотеть…

– Не надо спать! – Леля встряхнула ее сильнее. – Проснитесь!

Баба Марфа улыбнулась – страшной, пустой улыбкой – и закрыла глаза. Голова ее снова упала на грудь, и она задышала ровно и глубоко, как спящий младенец.

Леля отступила на шаг, потом еще на один. Руки ее дрожали. В груди разрастался холод – не тот, что приходит от страха, а другой, чужой, липкий. Тот самый, который она почувствовала в лесу. Магия Нави. Магия смерти. Только смерть эта была не настоящая – какая-то половинчатая, застывшая.

– Леля! – раздался крик откуда-то сбоку.

Она обернулась. По улице бежал Лешка, кузнецов сын, бледный, растрепанный, с выпученными от ужаса глазами.

– Леля! Там! Дед Захар! С ним что-то! Иди скорее!

Часть вторая: Дед Захар

Дед Захар жил на краю деревни, в маленькой избушке, заросшей по самую крышу полынью и крапивой. Он был самым старым человеком в Ключах – никто не знал точно, сколько ему лет. Говорили, что он помнил еще татарское нашествие, хотя это было, наверное, вранье – никто столько не живет.

Дед Захар был знахарем. Настоящим, не чета тем, кто просто травы собирает. Он умел заговаривать кровь так, что она останавливалась на расстоянии, умел вынимать из тела порчу, умел видеть будущее в воде. И он был учителем Лели.

Когда Леля была маленькой и только начинала понимать свой дар, именно дед Захар взял ее за руку и сказал: «Пойдем, девка, научу тебя тому, что сама не узнаешь. А не научу – так сама и пропадешь, и других погубишь». Он учил ее различать травы, чувствовать чужую боль, не бояться смерти. Он был для нее вторым отцом – суровым, ворчливым, но любящим той особенной любовью, которая у стариков бывает к тем, кто продолжит их дело.

И сейчас, когда Леля вбежала в его избу, сердце ее оборвалось и упало куда-то в пятки.

Дед Захар сидел за столом.

Он сидел прямо, как всегда сидел – спина прямая, руки на столе сложены, борода расчесана. Глаза его были открыты и смотрели прямо перед собой. Смотрели на стену, где висели пучки сухих трав, на иконы в красном углу, на лампаду, которая горела ровным, немигающим огоньком.

– Деда, – позвала Леля шепотом, боясь подойти.

Дед Захар не ответил.

Она подошла ближе, обогнула стол, заглянула ему в лицо. Глаза – ясные, голубые, выцветшие от старости – смотрели сквозь нее. Зрачок реагировал на свет, сужался, когда она заслоняла окно. Значит, видит. Значит, чувствует. Но не откликается.

– Деда Захар, – позвала Леля громче, тронула его за плечо. – Деда, это я, Леля. Ты слышишь меня?

Старик медленно, очень медленно повернул голову. Шея хрустнула, как сухая ветка. Взгляд его остановился на Лелином лице, и вдруг – о чудо! – в глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание.

– Ле… Ля… – выдохнул он. Голос был тихий, хриплый, будто из глубокого колодца. – Леля… уходи…

– Куда уходи? – Леля схватила его за руки. Руки были холодные, как у мертвеца. – Деда, что с тобой?

– Зовут… – прошептал дед Захар. – Слышу… Зовут оттуда… Из-за Грани… Голос… Холодный… Красивый… Зовет…

– Кто зовет? – Леля прижала его ладони к своей груди, пытаясь согреть. – Деда, кто?

– Не знаю… Не вижу… Тень… Тень на троне… Костью скрипит… Поздно мне… Старый я… Устал… А ты… ты молодая… Беги, Леля… Беги, пока не поздно…

– Никуда я не побегу! – Леля почувствовала, как глаза защипало от слез. – Я тебя вылечу! Я сильная! Меня Лада слышит! Я…

– Лада… – дед Захар улыбнулся – краешком губ, еле заметно. – Лада далеко… А он близко… Он уже здесь… Чуешь? Холодом пахнет… Мертвым холодом…

Леля замерла, прислушалась. И почувствовала. Тот самый липкий, чужой холод, который преследовал ее с леса. Сейчас он был особенно сильным, особенно близким. Казалось, еще чуть-чуть – и она увидит его источник, увидит того, кто насылает эту дремоту, эту половинчатую смерть.

– Деда, – сказала она твердо, – я сейчас сделаю отвар. Самый сильный, какой знаю. Ты выпьешь и проснешься. Слышишь? Ты проснешься!

Она вскочила, бросилась к печи, где у деда всегда висели пучки трав. Руки ее дрожали, когда она срывала сухие листья, бросала их в глиняный горшок, заливала водой. Она шептала слова, которые он же сам ее учил, – слова пробуждения, слова возвращения, слова жизни.

– Встань-проснись, от сна освободись, – шептала она, помешивая отвар. – Как солнце встает, как роса падет, как трава растет, так и ты, раб Божий Захарий, воспрянь, пробудись, к жизни возвратись.

Вода в горшке закипела, хотя огня под ним не было. Забулькала, заклокотала, пошла паром. Леля зачерпнула ковшик, поднесла к губам, подула, остужая, и подошла к деду.

– Пей, деда, – сказала она, поднося ковшик к его губам.

Дед Захар открыл рот, сделал глоток. Потом еще один. Глаза его на мгновение прояснились, стали живыми, теплыми. Он посмотрел на Лелю – и улыбнулся. Настоящей улыбкой, которую Леля так любила.

– Умница… – прошептал он. – Вся в меня… Сильная… Только…

Он не договорил. Глаза его снова остекленели, голова дернулась и упала на грудь. Ковшик выпал из Лелиных рук, расплескав отвар по полу. Дед Захар задышал ровно и глубоко, как все остальные.

Спал.

– Нет, – выдохнула Леля. – Нет!

Она схватила его за плечи, затрясла, закричала:

– Не смей! Не смей спать! Ты слышишь меня?! Ты обещал меня всему научить! Ты не имеешь права! Не имеешь! Деда!!!

Она билась в истерике, трясла старика, но он был тяжелым и безвольным, как мешок с песком. Голова его моталась из стороны в сторону, руки болтались как плети, но он не просыпался.

– Леля! – Серый возник в дверях, запыхавшийся, с высунутым языком. – Леля, перестань! Не поможет!

– Уйди! – закричала Леля. – Не мешай!

– Леля! – волк подскочил к ней, схватил зубами за подол и дернул, оттаскивая от старика. – Остановись! Ты ему не поможешь! Чуешь? Это не твоя магия! Не твоя! Ты тут бессильна!

Леля замерла, уставилась на волка мокрыми, безумными глазами.

– Не моя? – переспросила она шепотом.

– Не твоя, – подтвердил Серый, отпуская подол. – Я чую. Это из Нави. Мертвое. Ты травами не вылечишь, приговорами не проймешь. Тут другое нужно.

– Что? – Леля вцепилась в его шерсть, притянула к себе. – Что другое, Серый? Говори!

– Откуда я знаю? – волк вывернулся, отошел на шаг, сел. – Я волк. Я чую, а не лечу. Но чую ясно: это не болезнь. Это магия. Целенаправленная. Кто-то там, за Гранью, тянет из нашего мира жизнь. Не всю, по чуть-чуть. Сон забирает. Покой забирает. Желание жить забирает.

– Зачем? – Леля все еще стояла на коленях, глядя на спящего деда.

– Не знаю. Может, питается? Может, коллекционирует? Может, просто баловаться хочет? – Серый зевнул, но Леля видела, что он напряжен до предела, шерсть на загривке стояла дыбом. – Я одно знаю: если это не остановить, вся деревня заснет. И лес заснет. И поля. И река, может быть. Все живое уснет и не проснется.

Часть третья: Вече

К вечеру спало уже полдеревни.

Люди засыпали прямо на ходу, прямо за работой. Кузнец уснул у горна, уронив голову на наковальню, и хорошо, что подмастерье успел выхватить из огня раскаленную полосу – сгорела бы деревня дотла. Трое баб уснули за стиркой на речке, их едва вытащили из воды, не то утонули бы. Дети засыпали в играх, прямо на улице, и матери разносили их по домам, плача и причитая.

Староста созвал вече.

Мужики собрались у его дома – кто на ногах держался, кто уже сидел на завалинке, борясь со сном. Бабы жались к заборам, прижимая к себе проснувшихся пока детей. В воздухе пахло страхом – тем особенным запахом, который Леля научилась различать еще в детстве: кислый, острый, липкий.

– Что делать будем? – спросил староста, когда все собрались. Голос его дрожал, хотя он крепился изо всех сил. – Люди мрут как мухи. Не мрут даже – спят. А это хуже смерти, потому что непонятно.

– Надо попа звать, – сказал кто-то из мужиков. – Пусть молебен служит. Может, Бог отведет.