Зоя Нави – В объятиях Нави «научи меня чувствовать» (страница 4)

Леля обходила свои владения, касаясь каждого листочка, каждого стебелька. Она не просто смотрела – она чувствовала. Вот этому кусту не хватает воды – кончики листьев чуть подвяли. Вот этот стебель грызет кто-то невидимый, крошечный, почти неощутимый – надо будет вечером заговорить от вредителей. А вот эта грядка счастлива – солнца вдоволь, дождя в меру, земля рыхлая, дышит.

– Здравствуйте, мои хорошие, – шептала Леля, проводя пальцами по шершавым листьям шалфея. – Как вы тут без меня?

Шалфей вздрогнул, встрепенулся и выпустил в воздух облачко аромата – такой густой, что у Лели защипало в носу. «Хорошо, – говорил этот запах. – Все хорошо. Но скучали».

– Я тоже скучала, – Леля присела на корточки и запустила пальцы в землю под шалфеем. Земля была теплой, рассыпчатой, пахла червями и перегноем. Леля закрыла глаза и просто сидела так, чувствуя, как сила земли поднимается по рукам, разливается по телу, наполняет каждую клеточку.

Люди не понимали, почему она может сидеть вот так часами. Думали, молится. А она просто разговаривала. С землей. С корнями. С червями даже – они тоже живые, им тоже нужно внимание.

– Леля! – донеслось от калитки. – Леля, дочка!

Она открыла глаза и улыбнулась. Староста, ее приемный отец, стоял у плетня и махал ей рукой. Седой уже совсем, сгорбленный работой, но глаза все такие же молодые, веселые.

– Иду, тятя!

Она поднялась, отряхнула руки о подол и пошла к дому.

Дом старосты был самым большим в деревне – не потому, что он важничал, а потому, что надо было где-то собирать сход, хранить общие припасы, принимать гостей из города. Большие сени, просторная горница, две комнаты для спанья, кухня с огромной печью, занимающей полдома.

Запах здесь стоял особенный – смесь старого дерева, печной золы, сухих трав, развешанных под потолком, и чего-то еще, неуловимого, что Леля называла про себя «запах дома». Она любила этот запах. Он был таким же родным, как руки отца, как его хрипловатый голос, как его привычка кряхтеть, садясь на лавку.

– Завтракать будешь? – спросил староста, когда она вошла.

– А что есть?

– Каша гречневая с маслом, молоко парное, хлеб вчерашний, – перечислил он. – И мед, если захочешь. Пчелы нынче знатно поработали.

– Буду, – Леля села за стол, и отец поставил перед ней миску, от которой валил пар. Она любила, когда он вот так заботится – словно она все еще маленькая девочка, которую надо кормить с ложечки.

– Во сне говорила сегодня, – сказал староста, садясь напротив и подпирая щеку рукой. – Все «не уходи» кому-то шептала. Кого это ты не пускала?

Леля поперхнулась кашей.

– Не помню, – ответила она честно. – Не помню, что снилось.

– А снилось, – староста хитро прищурился. – Щеки красные, дышала часто. Мужик снился, что ли?

– Тять!

– Ладно-ладно, молчу, – он поднял руки, сдаваясь. – Выросла дочка. Женихов пора присматривать. Вон Лешка кузнецов опять вокруг нашего дома круги нарезает. Хороший парень.

– Хороший, – согласилась Леля, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Только не мой.

Староста вздохнул, но ничего не сказал. Он давно понял, что дочь его не простая, что суженый ей нужен особенный. Такой, чтоб не боялся ее дара, не завидовал, не пытался запереть в четырех стенах. А где такого взять – непонятно.

– Ты это, – сказал он, меняя тему, – будь осторожна сегодня. Мужики на охоту ходили, говорят, в лесу что-то неладно. Звери спят прямо на ходу. Я такого отродясь не видел.

– Серый говорил уже, – кивнула Леля. – Я схожу, посмотрю.

– Одна?

– С Серым. Он не даст в обиду.

Староста хмыкнул, но спорить не стал. Волк хоть и зверь, а ума побольше, чем у иного человека. И Лелю любит по-своему.

– Смотри, дочка, – только и сказал он. – Чует мое сердце, не к добру это все.

У околицы.

После завтрака Леля собрала корзинку, накинула на плечи легкий плащ – в лесу всегда прохладнее, чем в деревне – и направилась к околице. Серый ждал ее там, развалившись прямо посреди дороги, к великому неудовольствию кур, которые обходили его по большой дуге, тревожно кудахча.

– Долго ты, – проворчал он, поднимаясь. – Я уж думал, опять уснешь.

– Не уснула, как видишь, – Леля погладила его по загривку, и волк довольно зажмурился. – Веди.

Они вошли в лес, и Леля сразу почувствовала – что-то не так. Обычно лес встречал ее шумом – птицы перекликались, белки стрекотали, ветки шелестели. Сегодня было тихо. Так тихо, что Леля слышала, как бьется ее собственное сердце.

– Чуешь? – спросил Серый.

– Чую, – ответила она шепотом.

Первый заяц лежал под кустом. Леля подошла, тронула его рукой – теплый, живой, дышит ровно, но глаза закрыты, и никак не просыпается. Она попробовала позвать его по-особенному, как умела только она – тем внутренним голосом, которым разговаривала с растениями. Заяц не ответил.

– Как мертвый, – сказала Леля, и ей стало страшно. – Только не мертвый. Застывший.

Второй заяц, третий. Лиса под корнями старой сосны. Сова, упавшая с ветки. Леля шла по лесу, и сердце ее сжималось все сильнее.

– Это не болезнь, – сказала она наконец, остановившись. – Это магия. Чужая, холодная. Из-за Грани.

– Из Нави? – Серый оскалился, шерсть на его загривке встала дыбом.

– Оттуда, – кивнула Леля. – Я чую. Пахнет смертью. Только не настоящей смертью, а какой-то… застывшей.

Она посмотрела вглубь леса, туда, где тени сгущались особенно сильно, и вдруг поняла: это только начало. Если болезнь пришла из Нави, то деревня в опасности. Люди начнут засыпать так же, как эти звери. И она не знает, как их разбудить.

– Надо возвращаться, – сказала она резко. – Надо предупредить.

Они побежали обратно, но на душе у Лели было тяжело. Она чувствовала: за ней следят. Оттуда, из-за Грани, кто-то смотрит на нее. Кто-то холодный, древний и очень, очень голодный.

Не по плоти – по чувствам.

По тому самому теплу, которое билось в ней ключом и которое она так щедро раздавала всем вокруг.

– Я не отдам, – прошептала Леля, сжимая кулаки. – Не отдам никому.

Но слова эти унес ветер, и никто их не услышал.

Кроме того, кто ждал за Гранью.

Глава 2. Сонная хворь

Часть первая: Тревожный колокол

Леля бежала к деревне так быстро, как только позволяли ноги. Серый несся рядом, огромными скачками обгоняя ее и снова возвращаясь, подгоняя, подбадривая коротким рыком. Лес мелькал перед глазами – зеленые пятна, коричневые стволы, всполохи солнечного света, пробивающегося сквозь листву. Леля споткнулась о корень, едва не упала, выровнялась и побежала дальше, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле, как обжигает легкие каждый вдох.

Она не знала, что именно случится. Но знала точно: случится сегодня. Случится сейчас. Пока она бегала по лесу, разглядывая спящих зверей, беда уже вошла в деревню.

– Быстрее! – рявкнул Серый, и Леля прибавила шагу, хотя казалось, что быстрее уже невозможно.

Они вылетели из леса на поле, где паслась деревенская скотина. И Леля сразу поняла: опоздала.

Корова лежала на боку. Не паслась, не дремала на солнышке, как любят коровы в полуденный зной – лежала неподвижно, вытянув шею, и только бок мерно вздымался, выдавая дыхание. Рядом с ней стоял теленок и тыкался мордой в вымя, пытаясь сосать, но корова не реагировала.

– Мать честная, – выдохнула Леля и бросилась к корове.

Она упала на колени в траву, схватила корову за морду, заглянула в глаза – открытые, но пустые, как у рыбы на прилавке. Зрачок сузился на свету – значит, жива. Но взгляд… взгляд отсутствовал. Корова смотрела сквозь Лелю, сквозь поле, сквозь этот мир куда-то туда, где нет ничего.

– Не просыпается, – глухо сказал Серый, обнюхивая корову. – Я такого зайца видел. Такая же.

– Помоги поднять, – скомандовала Леля, хватая корову за рога.

Они вдвоем – девушка и волк – попытались перевернуть тяжеленую тушу. Корова даже не шелохнулась. Она просто лежала, безвольная, как мешок с костями, и дышала. Дышала ровно, спокойно, будто спала самым сладким сном в своей жизни.

– Не поднять, – выдохнул Серый, облизываясь. – Тяжелая. Надо людей звать.

– Людей… – Леля вскочила и посмотрела в сторону деревни. – Люди!

Она побежала дальше, оставив корову, оставив поле, влетела в деревню через задние огороды, перепрыгивая через грядки, распугивая кур, которые с кудахтаньем разлетались в стороны.