Зоя Нави – В объятиях Нави «научи меня чувствовать» (страница 3)

– Созерцатель нашелся, – фыркнула Леля и спрыгнула с сеновала босиком прямо на земляной пол. – Лапы давай.

Серый неохотно поднялся, подошел и протянул переднюю лапу. Леля взяла ее в ладони, внимательно осматривая подушечку. Вчера волк пришел с жалобой на боль – наступил на что-то острое в лесу, и теперь хромал.

– Глупый ты, Серый, – проворчала она, разглядывая уже затянувшуюся ранку. – Зажило все. Я же тебе вчера заговаривала. Могла бы и не приходить, само бы зажило.

– А проведать тебя? – волк убрал лапу и облизнулся. – Думаешь, только ты заботишься? Я, может, тоже переживаю. В лесу вон что творится последнее время.

Леля насторожилась. Серый редко говорил о делах леса просто так.

– Что творится?

Волк помолчал, повел ухом, отгоняя муху, и нехотя ответил:

– Звери болеют. Зайцы в спячку впадают средь бела дня. Лисы по кругу ходят, как сонные. Птицы с веток падают. Я думал, может, отрава какая, пришел к тебе проверить – может, ты траву какую не ту собирала? Но ты вроде не ходила никуда.

Леля нахмурилась. Она действительно не ходила в лес уже три дня – готовила мази для деревенских, разбирала прошлогодние запасы. Но если звери болеют…

– Какая болезнь? – спросила она, уже натягивая через голову холщовую рубаху. – Что с ними?

– Не знаю, – Серый зевнул, но в этом зеве Леля почувствовала тревогу. – Просто спят. И не просыпаются. Я одного зайца тронул – теплый, живой, а не шевелится. Дышит, а глаз не открывает. Я его перевернул – лежит, как мертвый. Страшно это, Леля.

– Страшно, – согласилась она, завязывая пояс. – Сегодня схожу, посмотрю.

– Одна не ходи, – волк встал и отряхнулся, поднимая облако сенной трухи. – Я с тобой пойду.

– Охранять меня будешь?

– Созерцать, – поправил волк и первым выскользнул в приоткрытую дверь сеновала.

За деревней, в березовой роще, бил родник. Вода в нем была такой холодной, что ломило зубы, и такой чистой, что сквозь толщу в два локтя можно было разглядеть каждый камешек на дне. Леля приходила сюда каждое утро – умываться.

Она скинула рубаху прямо на траве, оставшись в одной длинной холщовой сорочке, и подошла к воде. Роса на траве обожгла босые ступни холодом, и по телу пробежала дрожь – приятная, живая, заставляющая каждую клеточку проснуться окончательно.

Родник молчал, когда она подошла. Но Леля знала: он ждет.

Она присела на корточки на краю деревянного сруба, зачерпнула воду ладонями и поднесла к лицу. Запах – прохлада, глубина, легкая примесь глины и корней, уходящих далеко в землю. Она закрыла глаза и выдохнула, прежде чем плеснуть водой в лицо.

Холод обжег щеки, веки, губы. Леля вздохнула резко, судорожно, и рассмеялась – звонко, как девчонка, которой она, в сущности, еще и была, несмотря на свои двадцать четыре года и славу «дочери Лады».

Она умывалась долго и тщательно – смывала ночной сон с лица, смывала липкую дремоту с глаз, смывала все лишнее, что налипло за ночь. Вода стекала за ворот сорочки, и тонкая ткань прилипала к телу, обрисовывая грудь, живот, ключицы. Леля не обращала на это внимания – здесь, у родника, она была одна. Только она и вода, и деревья, и просыпающееся небо.

– Здравствуй, – шепнула она роднику, касаясь пальцами поверхности воды.

Родник ответил легкой рябью. Взмахом благодарности. Он любил, когда к нему приходили, любил, когда его пили, любил, когда им умывались. Вода должна служить живым, иначе она застаивается и умирает.

Леля разобрала косу – толстую, цвета спелой пшеницы, тяжелую даже в мокром виде. Волосы упали на спину, закрывая мокрую сорочку, и сразу начали сохнуть – утреннее солнце уже поднялось над лесом и щедро сыпало теплом на все вокруг. Она перебирала пряди пальцами, распутывая узелки, и чувствовала, как солнечный свет вплетается в волосы, делая их еще светлее, еще золотистее.

Закончив с волосами, Леля развязала тесемки сорочки и спустила ее с плеч. Вода ждала. Она набрала в ладони пригоршню и полила себе на шею – ледяные струйки побежали по спине, по груди, по животу, оставляя на коже мурашки. Она выдохнула сквозь зубы, чувствуя, как тело отвечает на этот вызов – мышцы напряглись, соски затвердели, дыхание на мгновение остановилось, а потом вырвалось наружу облачком пара.

– Хорошо, – прошептала она, и родник согласно булькнул.

Она мылась не спеша, смакуя каждое прикосновение воды к телу. Ладони скользили по мокрой коже, смывая несуществующую грязь – ритуал был важнее гигиены. Смыть вчерашний день. Смыть чужие болезни, которые она забирала в себя, когда лечила. Смыть чужие слезы и чужую боль. Стать чистой перед новым днем.

Солнце поднялось выше, осветив поляну. В его лучах капли воды на коже Лели вспыхивали, как алмазы, рассыпанные по матовой поверхности фарфора. Она запрокинула голову, подставляя лицо свету, и улыбнулась.

– Красивая ты, – раздалось с берега.

Леля вздрогнула и резко обернулась, прижимая к груди мокрую сорочку. На поваленной березе сидел парень – Лешка, кузнецов сын, кудрявый, румяный, с глазами-васильками и вечно глуповатой улыбкой. Сидел и смотрел на нее с таким откровенным восхищением, что Леля не знала – то ли рассердиться, то ли рассмеяться.

– Ты что здесь делаешь? – спросила она строго, хотя строгости в голосе не получилось – слишком хорошее было утро, слишком вкусно пахло водой и солнцем.

– За водой пришел, – Лешка мотнул головой в сторону пустого ведра, стоящего рядом. – А тут ты… Я тихонько сел, чтоб не спугнуть. Ты как русалка, ей-богу. Прямо как из воды выходишь.

– Так я не выхожу, а моюсь, – Леля натянула сорочку обратно, на мокрое тело она прилипла мгновенно, сделавшись почти прозрачной. – Отвернись, бесстыдник.

– А зачем? – Лешка не отворачивался, и глаза его блестели. – Все равно ж видно.

– Лешка!

– Ладно-ладно, – он все-таки отвернулся, но Леля видела, как у него горят уши. – Ты это… выходи, что ли. Я отвернулся.

Леля быстро выбралась из воды, на ходу выжимая подол сорочки. Подошла к своей одежде, оставленной на траве, и ловко натянула рубаху прямо поверх мокрого белья – все равно к обеду высохнет.

– Можно, – разрешила она.

Лешка повернулся и снова уставился на нее. Теперь, когда она была одета, смотреть было вроде как можно, но взгляд его все равно скользил по мокрым пятнам на рубахе, по прилипшей ткани, по голым ногам ниже колен.

– Чего уставился? – беззлобно спросила Леля, заплетая косу. – Иди за водой.

– Ага, – он послушно встал, подошел к роднику, зачерпнул ведро, но уходить не спешил. – Лель, а пойдешь сегодня на игрища? Вечером у костра хороводы будут, парни с девками гулять пойдут. Я бы тебя проводил.

Леля посмотрела на него. Хороший парень, добрый, работящий. Она знала, что нравится ему, знала, что мать его давно на нее заглядывается – какая невестка, сама Лада благословила, лучше и не найти. И Леля ничего против него не имела. Но когда она смотрела на Лешку, внутри у нее было тихо. Спокойно. Как в пруду без ветра.

Ни бабочек в животе. Ни дрожи в коленях. Ни того сладкого ужаса, о котором шептались девки, когда рассказывали про своих милых.

– Не знаю, Леш, – ответила она мягко. – Может, и приду. Если дела позволят.

– Какие дела? – он шагнул ближе, и Леля почувствовала запах – молодой, горячий, мужской. – Травы твои никуда не денутся. А молодость уйдет. Погулять надо, пока молодая.

– Я и так молодая, – улыбнулась Леля, завязывая пояс. – И травы мои никуда не денутся, это верно. Но они ждать могут, а люди, может, не могут. Вон старая Агафья вчера приходила, спина совсем не гнется. Отвар ей обещала к обеду принести.

– Вечно у тебя дела, – вздохнул Лешка, но без обиды, скорее с уважением. – Ладно, я зайду вечером, если надумаешь. А не надумаешь – так хоть увижу.

Он подхватил ведро и пошел в деревню, то и дело оглядываясь. Леля махнула ему рукой и направилась в другую сторону – к лесу, где ее ждали травы и, как оказалось, больные звери.

Ведьмин огород.

Огород у Лели был особенный.

Он располагался прямо за домом старосты, на солнечном пригорке, и занимал места не больше, чем обычный огород – сотки три. Но росло на нем такое, чего ни в одном другом огороде не сыщешь.

Вот куст, усыпанный мелкими синими ягодами. Если съесть горсть – сон будет крепким и сладким до самого утра. Если съесть две – приснится тот, кого любишь. Если съесть три – уже не проснешься, пока ягоды сами не выйдут из тела, а это через три дня только. Леля строго-настрого запретила деревенским даже подходить к этому кусту, но каждый год находились любопытные.

А вот грядка с полынью – не простой, а серебристой, которая росла только здесь и больше нигде в округе. Полынь эту Леля собирала на убывающую луну, сушила в темноте и добавляла в мази от ломоты в костях. Помогало так, что старики из соседних деревень специально приходили за этой мазью, несли последние яйца и кур, лишь бы получить баночку.

Вот мята – но не та, что пахнет ментолом, а та, что пахнет медом и чем-то еще, неуловимым, похожим на запах дальней грозы. Ее Леля заваривала девкам, у которых месячные больно проходили.

А вот там, под старой яблоней, росло нечто, что Леля даже про себя называла просто – «оно». Грибница, опутавшая корни яблони, давала плоды, похожие на маленькие розовые ушки. Если приложить такое «ушко» к ране – рана затягивалась за ночь, не оставляя шрама.