Зоя Нави – В объятиях Нави «научи меня чувствовать» (страница 2)

Он так и не понял, чего хотел. Женщина убежала, и он не стал ее преследовать. Но с того дня в нем поселилось нечто новое. Не чувство – нет, чувств у него по-прежнему не было. Но было знание: есть что-то, чего он лишен. Что-то важное, ради чего люди терпят боль, рожают детей, умирают на войне.

Он попытался понять это – и не смог. Он попытался почувствовать – и не вышло. И тогда он сделал то, что делают все, кто не может постичь что-то умом: он начал коллекционировать это. Собирать.

Последние вздохи умирающих он заключал в аметистовые флаконы – и они хранили в себе предсмертную тоску или предсмертную радость, но сам Кощей не отличал одного от другого. Сны спящих он ловил в хрустальные шары – и шары светились разными цветами, но для Кощея это была просто игра света. Мгновения наивысшего наслаждения он пытался законсервировать в ледяных кристаллах – и кристаллы таяли, потому что наслаждение не терпит холода.

Прошли века. У Кощея родился сын.

Он назвал его Костомором – от слов «кость» и «мор», ибо сын был рожден от мертвой матери, которую Кощей… нет, не полюбил. Просто использовал. Ему хотелось создать существо, похожее на него, но способное чувствовать. Эксперимент не удался – Костомор вышел таким же холодным, как отец.

Но было одно отличие.

Костомор знал, что он чего-то лишен. И это знание не давало ему покоя. В отличие от отца, который давно смирился со своей природой и даже гордился ею, сын тосковал. Молча, глубоко, безнадежно. Он смотрел на живых, проходящих Грань, и видел в их глазах то, чего не было в его собственных, – отблеск жизни.

Он стал философом. Он размышлял о природе чувств, о том, зачем они нужны, если все равно ведут только к смерти. Он придумал тысячи теорий, объясняющих, почему живые так дорожат своей болью и радостью. Но ни одна теория не могла заменить ему самого главного – опыта.

Опыта прикосновения. Опыта объятия. Опыта поцелуя.

И когда в его владения случайно забрела девушка из Яви, живая, теплая, пахнущая медом и полынью, Костомор понял: это шанс. Не просто увидеть жизнь со стороны. Не просто собрать ее в кристаллы и флаконы. А прикоснуться к ней. Впустить ее в себя.

Даже если это разрушит его самого.

Даже если это разрушит ее.

Часть пятая: Нить судьбы

А в это время в мире Яви, в небольшой деревне, затерянной между лесом и болотом, росла девочка с глазами цвета неба и волосами цвета спелой пшеницы.

Ее нашли в лесу.

Староста деревни, старый бездетный вдовец, пошел на рассвете проверить силки и услышал плач. Тоненький, жалобный, похожий на писк зайчонка. Он пошел на звук и нашел под старой березой сверток. В свертке лежала девочка – не новорожденная, уже месяцев шести, с пухлыми щеками и удивительно осмысленным взглядом. Она не плакала от голода или холода, она просто звала. Звала кого-то.

Рядом со свертком лежал цветок. Обычный полевой цветок, но не сорванный, а растущий прямо из земли – хотя староста мог поклясться, что еще вчера здесь была только трава. Цветок был ярко-синим, как глаза девочки, и от него исходило такое тепло, что старик согрел окоченевшие руки, просто подержав их над лепестками.

Староста забрал девочку. Назвал Лелей – в честь той самой богини, что приносит весну и любовь. И с первых же дней понял: ребенок не простой.

Там, где Леля ползала по траве, цветы распускались быстрее. Там, где она касалась больного животного, оно выздоравливало к утру. Там, где она смеялась, даже в пасмурный день проглядывало солнце.

Люди в деревне сначала побаивались, потом привыкли, а потом и вовсе стали считать ее дочерью Лады, посланной защищать их от всех бед. Старухи приносили ей гостинцы и просили заговаривать зубы. Молодые девки шептали на ухо имена парней, чтобы Леля помогла приворожить. Мужики просили благословить скотину перед отелом.

Леля помогала всем. Она не знала, откуда у нее этот дар, и не особенно задумывалась об этом. Она просто чувствовала: это правильно. Помогать – правильно. Лечить – правильно. Любить – правильно.

Она чувствовала жизнь во всем. В том, как прорастает зерно, пробиваясь сквозь темноту к свету. В том, как бьется сердце в груди испуганной мыши. В том, как сок поднимается по стволу березы, чтобы напоить листья. Она слышала шепот растений и понимала язык животных. Серый волк, живший на окраине деревни, приходил к ней жаловаться на больную лапу, и Леля заговаривала боль, поглаживая его жесткую шерсть. Феникс, поселившийся на крыше старой кузницы, разрешал ей чистить свои огненные перья, и они не жгли ей руки.

Она была счастлива.

Она не знала, что за Гранью, в мире вечного холода и тишины, о ней уже тоскует тот, кто никогда не тосковал. Она не знала, что нити ее судьбы сплетаются с нитями того, кто не должен был иметь судьбы.

Она не знала, что совсем скоро ей придется сделать выбор: остаться в своем теплом мире или шагнуть в ледяную тьму, чтобы спасти тех, кого она любит.

Часть шестая: Песнь увядания

Говорят, что в те времена, когда Грань между мирами была еще тонкой, можно было услышать Песнь Увядания.

Она звучала на закате, когда солнце касалось горизонта и день начинал проигрывать ночи. Она звучала осенью, когда последние листья облетали с деревьев и земля готовилась к долгому сну. Она звучала в час смерти, когда душа покидала тело и делала первый шаг к Нави.

Песнь эта была печальной, но не страшной. В ней слышалась мудрость: все, что рождается, должно умереть. Все, что расцветает, должно увянуть. Все, что чувствует, должно однажды перестать чувствовать.

Но в ней слышалось и обещание: за смертью следует новое рождение. За увяданием – новый расцвет. За холодом – новое тепло.

Так было всегда. Так будет вечно.

Пока однажды равновесие не нарушилось.

Пока в мире Яви не появилась болезнь, которая не убивала, а замораживала. Которая не забирала жизнь, а превращала ее в подобие смерти. Которая делала людей «спящими наяву» – живыми телами с мертвыми душами.

И пока в мире Нави не появился тот, кто захотел чувствовать так сильно, что был готов разрушить ради этого все – включая самого себя.

Их встреча была предопределена задолго до их рождения. Нити, сплетенные Ладой, вели их друг к другу через тьму и свет, через жизнь и смерть, через невозможность и чудо.

Вопрос был только в одном: что окажется сильнее – холод Нави, убивающий все живое, или тепло Яви, согревающее даже мертвых?

И ответ на этот вопрос предстояло дать им двоим.

Часть первая: ЯВЬ. Там, где пахнет жизнью Глава 1. Дочь Лады

Утро в деревне Ключи всегда начиналось одинаково – с крика петухов, которые, несмотря на соседство с фениксом, продолжали добросовестно выполнять свою работу. Феникс, восседавший на коньке крыши старой кузницы, смотрел на них с высоты своего бессмертия с выражением снисходительного презрения. Его золотисто-огненные перья вспыхивали в первых лучах солнца, и казалось, что крыша объята пламенем – красивым, но не жгучим.

Леля спала на сеновале.

Не потому, что в доме старосты, ее приемного отца, не было места – была и горница с пуховой периной, и чистая постель, и даже сундук с приданым, который еще покойная жена старосты собирала для не родившейся дочери. Но каждую весну, как только сходил снег и земля начинала дышать паром, Лелю тянуло спать на сене. На свежем, душистом, еще хранящем запах луговых трав, скошенных в прошлом году.

Здесь, под крышей, где сквозь щели просачивался утренний свет и пахло пылью и сухостью, она чувствовала себя частью чего-то большого. Сено дышало во сне, как живое, и Леля слышала это дыхание каждой клеточкой своего тела.

Она открыла глаза за мгновение до того, как первый луч солнца упал ей на лицо. Так было всегда – словно внутри нее жили крошечные солнечные часы, которые никогда не ошибались.

Утро ворвалось в щели между досками тонкими золотыми нитями. Леля потянулась, чувствуя, как хрустят суставы после ночи, проведенной на жестком сене, и как приятно ноет спина – признак того, что спала она хорошо и правильно. Сено зашуршало под ней, щекоча голые пятки, выбившиеся из-под одеяла.

Она не сразу поняла, что уже не одна.

– Ты храпишь, – раздался низкий голос прямо над ухом.

Леля вздрогнула и резко села, запутавшись в одеяле. В двух шагах от нее, на ворохе сена, развалился огромный серый волк. Его морда была уложена на лапы, а желтые глаза смотрели на нее с выражением, которое у человека называлось бы ехидством.

– Я не храплю! – возмутилась Леля, пытаясь одновременно натянуть одеяло на грудь и отряхнуть сено с волос.

– Еще как храпишь, – волк зевнул, продемонстрировав ряд внушительных клыков. – Тихонько так, по-щенячьи. Похрюкиваешь во сне.

– Убирайся, Серый, – беззлобно огрызнулась Леля, но в голосе ее звучала улыбка. – И давно ты тут?

– С полуночи. Думал, ты проснешься, когда луна взойдет, – нет, дрыхнешь. Думал, на рассвете проснешься, когда росы самая сила, – нет, дрыхнешь. Я уж начал беспокоиться, не померла ли ты. Принюхался – вроде дышишь. И похрюкиваешь.

– Ты просто завидуешь, что я сплю на сене, а ты должен в лесу под кустом дрожать, – Леля наконец справилась с одеялом и села по-человечески, свесив ноги вниз.

– Я – дрожать? – волк приподнял верхнюю губу, обнажая клыки. Это могло бы выглядеть угрожающе, если бы Леля не знала его тысячу лет. – Я – Серый, князь волков этого леса, потомок тех, кто водил стаи еще при первых князьях человеческих. Я не дрожу. Я созерцаю.