Зоя Нави – В объятиях Нави «научи меня чувствовать» (страница 1)

Зоя Нави

В объятиях Нави «научи меня чувствовать»

Пролог: Песнь увядания Часть первая: Рождение миров

В начале был только Голос.

Он не принадлежал никому и ничему – ни богам, ни людям, ни зверям. Он просто был – бесконечный, глубокий, как колодец, в котором еще не родилась вода. И Голос этот пел. Песнь его была подобна дыханию еще не рожденного мироздания – медленная, тягучая, полная ожидания.

Из этой песни родились двое.

Первая назвалась Явью. Она явилась из верхних нот, из тех, что стремятся ввысь, к свету, к теплу. Из тех, что заставляют кровь бежать быстрее, а сердце – биться в предвкушении. Явь была соткана из утренней росы и полуденного зноя, из крика новорожденного и последнего вздоха умирающего, из пота на коже любовников и слез на щеках вдов. Она пахла медом, прелой листвой, парным молоком и кровью – всем сразу и по отдельности. Явь была миром живых, миром, где чувства обретали плоть, а плоть обретала чувства.

Вторая назвалась Навью. Она родилась из низких нот, из тех, что уходят вглубь, в землю, в забвение. Из тех, что останавливают время и превращают крик в эхо. Навь была соткана из лунного света на могильных плитах, из тишины склепов, из застывшей воды в самом темном омуте. Она пахла воском, старой бумагой, тленом и чем-то неуловимо сладким – тем особенным запахом, который появляется, когда осень окончательно побеждает лето. Навь была миром мертвых, миром, где память становится единственной плотью, а покой – единственным чувством.

Сестры долго смотрели друг на друга через пустоту, разделявшую их. Явь дрожала от переполнявшей ее жизни, ее пальцы подрагивали, губы шевелились в беззвучной молитве – она хотела говорить, любить, творить. Навь молчала, и молчание ее было тяжелым, как могильная плита, и глубоким, как колодец без дна.

– Ты слишком громкая, – сказала наконец Навь. Голос ее был подобен шелесту осенних листьев под первым снегом. – Твои крики достигнут моих пределов, и мертвые не найдут покоя.

– А ты слишком тихая, – ответила Явь. Голос ее звенел, как родник, пробившийся из-под земли. – Твое молчание заморозит живых, и они перестанут чувствовать.

И тогда между ними пролегла Грань.

Не стена, не река, не пропасть – нечто более тонкое и одновременно более прочное. Грань была подобна пленке на поверхности молока, когда оно остывает, – вроде бы и есть, а вроде бы и нет. Протяни руку – и провалишься, не заметив. Но если знаешь, что она есть, – никогда не переступишь.

Часть вторая: Договор

Боги, увидев творение свое, испугались. Не потому, что вышло плохо – вышло именно так, как они задумали. А потому, что поняли: сестры эти никогда не поладят. Явь будет вечно тянуться к Нави, пытаясь согреть ее своим теплом, и сгорит в этом пламени, ибо мертвое тепло не принимает. Навь будет вечно заглядывать в Явь, тоскуя по утраченным чувствам, и заморозит все живое своим дыханием.

И собрались тогда на совете старшие боги: Сварог, что кует судьбы, Велес, что ведает тайнами, и Макошь, что прядет нити. Долго они спорили, как уберечь миры друг от друга, пока не явилась самая мудрая из них – Лада, мать всех живущих, та, что вкладывает любовь в сердца, а жизнь в чрева.

– Разве можно отделить день от ночи? – спросила Лада. – Разве можно сказать солнцу: не заходи за горизонт, не тревожь луну? Разве можно приказать луне: не свети, когда солнце устало?

– Что же ты предлагаешь? – нахмурился Сварог, и молнии сверкнули в его бороде.

– Я предлагаю договор, – ответила Лада. – Не стену между ними, а мост. Но мост, по которому нельзя пройти просто так. Мост со стражами.

И она соткала из своей собственной сути – из той ее части, что отвечала за переход от девичества к материнству, от любви к утрате, от жизни к смерти – тончайшую нить. Нить эта была прозрачной, как утренний туман, и прочной, как сама судьба.

– Вот, – сказала Лада, протягивая нить сестрам и братьям. – Отныне и навеки: живые не смеют тревожить мертвых. Не потому, что мертвые злы, а потому что живые не вынесут правды, которую узнают по ту сторону. А мертвые не смеют питаться живыми душами. Не потому, что живые лучше, а потому что, вкусив однажды тепло жизни, мертвые никогда не насытятся и погубят и себя, и мир.

– Но как же те, кто умрет? – спросила Явь, и слезы заблестели на ее щеках. – Как же они попадут к сестре?

– Я сделаю так, – ответила Лада, – что в час смерти Грань становится прозрачной. Тонкой, как лепесток, мягкой, как материнские руки. И умирающий просто переступает через нее, даже не заметив. Для него это будет лишь сон – самый глубокий и сладкий сон в его жизни.

– А как же те, кто родится? – спросила Навь, и в голосе ее впервые прозвучало нечто похожее на печаль. – Откуда им взяться, если я заберу всех?

– Я сделаю так, – ответила Лада, – что в час зачатия Грань тоже становится прозрачной. И души, уставшие от покоя, могут вернуться, чтобы снова познать боль и радость жизни.

Так был заключен Великий Договор.

Часть третья: Стражи и нарушители

Но даже самый мудрый договор не может предусмотреть всего. Всегда находятся те, кому своего берега мало. Всегда находятся те, кому покой кажется скукой, а жизнь – мукой.

Первыми нарушителями стали люди.

Были среди них колдуны, что жаждали бессмертия любой ценой. Они научились призывать души умерших и пытать их вопросами о будущем. Они закапывали на перекрестках мертвецов лицом вниз, чтобы те не нашли дорогу в Навь, а остались служить живым. Они пили кровь младенцев, надеясь продлить свою жизнь и отсрочить встречу с Гранью.

И тогда Грань, которая была прозрачной и мягкой, начала затвердевать. Там, где колдуны творили свои черные дела, она становилась похожей на лед – холодный, скользкий, непроходимый. Души умерших застревали в ней, не в силах уйти в покой, и становились призраками – ни живыми, ни мертвыми, вечно голодными, вечно злыми.

Вторыми нарушителями стали мертвые.

Были среди них те, кто слишком любил жизнь. Те, кто умер слишком рано – дети, не успевшие наиграться, матери, не дождавшиеся детей с войны, воины, павшие в первом бою. Они тосковали по теплу, по запаху свежего хлеба, по прикосновению любящих рук. И некоторые из них научились прорываться обратно.

Они не питались душами – поначалу. Они просто хотели посмотреть. Понюхать. Потрогать. Но их прикосновение было холоднее самой холодной зимы. Там, где мертвый касался живого, цветы вяли, вода превращалась в лед, а люди заболевали странной болезнью – они теряли желание жить. Не умирали, нет. Просто переставали чувствовать. Ели – и не чувствовали вкуса. Любили – и не чувствовали страсти. Жили – и не чувствовали радости.

Таких людей называли «спящими наяву».

И тогда Лада опечалилась. Она видела, как страдают ее дети, и не могла им помочь, ибо договор есть договор, и даже боги не смеют его нарушать. Но она сделала то, что могла: она начала посылать в мир Яви особых людей. Тех, кто чувствовал Грань. Тех, кто видел тоньше, слышал глубже, любил сильнее.

Зеленых ведьм и ведунов. Травниц и знахарей. Тех, в чьих жилах текла не только человеческая кровь, но и капля самой Лады.

Они не могли разрушить Грань. Они не могли вернуть мертвых в Навь силой. Но они могли лечить «спящих наяву» – возвращать им вкус жизни, по капле вливая в них свое тепло. Они чувствовали дыхание Нави и предупреждали живых об опасности. Они стояли на страже Грани, не давая ей исчезнуть совсем.

Часть четвертая: Хранители Заката

Но и в Нави были свои стражи.

Не все мертвые тосковали по жизни. Были среди них те, кто принял свой уход, кто нашел покой и не желал его терять. Были те, кто помнил Великий Договор и чтил его. И самым могущественным из них был род Кощеев – хранителей Нави, стражей Закатных пределов.

Первый Кощей, говорят, был не рожден, а вырезан из самой тьмы, что предшествовала мирозданию. Он не знал жизни, не помнил тепла, не чувствовал боли. Он был идеальным стражем – беспристрастным, вечным, неподкупным. Ему не нужны были живые души, ибо он сам не имел души.

Но у вечности есть одно свойство – она утомляет даже тех, у кого нет чувств.

Кощей Первый, прозванный Бессмертным, простоял на страже тысячу лет, и ничего не изменилось в его лице. Потом еще тысячу, и еще. Он видел, как рождаются и умирают империи. Он видел, как любовники шепчут друг другу клятвы, а потом умирают в один день, так и не нарушив их. Он видел, как матери оплакивают детей, а дети – матерей. И он ничего не чувствовал.

Ни зависти. Ни тоски. Ни любопытства.

А потом, на исходе десятой тысячи лет, случилось нечто странное. В Навь пришла женщина. Не умершая – живая. Она забрела случайно, преследуя раненого оленя, и не заметила, как переступила Грань. Она была прекрасна той особенной красотой, которая дается только жизнью, – румянец на щеках, блеск в глазах, дрожание ноздрей от быстрого бега.

Кощей смотрел на нее, и впервые за десять тысяч лет ему захотелось…

Он не знал, чего именно. Потрогать? Понюхать? Услышать, как бьется ее сердце?

Он шагнул к ней, и женщина закричала. Не от страха – от боли. Потому что его прикосновение обожгло ее холодом, и на коже остался след, похожий на ожог.

Кощей отшатнулся. Он не хотел причинять боль. Он просто хотел… хотел…