Зоя Нави – Академия Нави. Яга на подмену (страница 3)

Жуткое предложение. Но у неё был выбор? Сидеть здесь, пока не станешь удобрением для следующего поколения говорящего леса? Или побежать наугад, чтобы наткнуться на того, кто захочет не памяти, а чего-то более осязаемого?

«Нет, – твёрдо сказала она вслух, пытаясь звучать увереннее, чем чувствовала. – Я не торгую воспоминаниями. Особенно с… с кем-то, кто не может даже представиться».

На дереве что-то изменилось. Скорбная маска на коре расплылась, исказилась. Теперь это было выражение холодной, древней злобы.

…глупая… гордая… как все твое племя… тогда иди… иди на зов Болотницы… она любит… таких… упрямых…

Последнее слово повисло в воздухе ядовитым эхом. Дерево словно окаменело, узоры замерли, свет в листьях померк. Диалог был окончен.

Вера медленно поднялась. Ноги дрожали, но в груди тлел крошечный уголёк гнева. Гордая? Да. Глупая? Возможно. Но она не отдаст кусок своей жизни, своей личности, первому встречному… дереву. В аптеке её учили проверять сертификаты. Здесь, видимо, нужно проверять… что? Добрые намерения?

Она осмотрелась. Бежать куда глаза глядят было самоубийством. Нужен ориентир. И он был. Пока она разговаривала с деревом (Боги, она уже принимала это как данность), она заметила, что тропинка, по которой она примчалась, едва заметная среди мха, вела куда-то в одну сторону. А в противоположную – уходила в густую, почти чёрную чащу, откуда доносился запах влажной земли и гниющих цветов. Туда, видимо, и звал «сладкий» голос.

Но был третий вариант. Слева, между двумя гигантами с аметистовыми листьями, виднелся слабый, ровный свет. Не пульсирующий, не мигающий, а постоянный, как свет из-под двери в тёмной комнате.

«Если это не выход, то хотя бы источник света, – решила Вера. – А где свет, там… ну, не всегда цивилизация. Но шансы есть».

Она сделала шаг. Потом другой. Лес следил за ней. Она чувствовала это на спине – тысячи невидимых взглядов, скользящих по её куртке, волосам, коже. Шёпот больше не складывался в слова, но был слышен – тихий, насмешливый пересвист, будто деревья обсуждали её неуклюжие попытки сориентироваться.

Она шла к свету. Каждые десять шагов останавливалась, оглядывалась, стараясь запомнить обратный путь (абсурдная надежда). Мох глушил шаги. Воздух становился прохладнее. Свет впереди рос, превращаясь из точки в размытое пятно, а затем – в явный просвет.

И вот она вышла на край. Лес расступился, образовав небольшую поляну. Но это была не поляна в привычном понимании.

Перед ней лежало огромное, почти круглое болото. Вода была не чёрной, а цвета тёмного нефрита, и она не стояла, а медленно, лениво вращалась, словно в гигантской чаше. Над поверхностью стелился сиреневый туман, клубящийся и принимающий причудливые формы. А источником света был… камень. Огромный, приземистый валун, стоящий на единственном твердом островке посреди трясины. Он светился изнутри мягким, молочным сиянием, и на его отполированной поверхности что-то было высечено.

Это был единственный рукотворный (или, по крайней мере, нерастительный) объект, который она видела с момента падения. Ориентир. Цель.

Но между ней и камнем было болото. И на самом краю топи, спиной к Вере, сидела женщина. Или то, что выглядело как женщина.

У неё были длинные, спутанные волосы цвета болотных водорослей, в которые были вплетены увядшие кувшинки и бледные, светящиеся цветы. Одежда, лохмотья темно-зелёного и серого, сливалась с местностью. Она сидела, свесив босые ноги в воду, и тихо, монотонно напевала. Напев был полон такой бездонной, вековой тоски, что у Веры снова сжалось сердце.

Вот она, – пронеслось в голове. – Болотница.

И, похоже, у неё не было выбора. Вернуться в шепчущий лес? Нет. Остаться здесь? Тоже нет.

Сделав глубокий вдох, полный сладковато-гнилостного запаха болота, Вера осторожно ступила на зыбкую почву у кромки воды.

Напев оборвался. Болотница медленно, с тихим шелестом засохших стеблей, повернула голову.

И Вера увидела её лицо. Бесконечно печальное, прекрасное и пустое, как поверхность тёмной воды. Глаза, большие и бездонные, смотрели сквозь неё, будто видя что-то далеко позади.

Пришла, – прозвучал голос. Он не исходил из рта, а родился прямо в сознании Веры, тихий и влажный, как утренний туман. – Явинка. Заблудшая. Ты ищешь путь?

Вера кивнула, не в силах вымолвить слово.

Болотница улыбнулась. Её улыбка была подобна трещине на льду – красивой и опасной.

Я знаю путь. Я укажу тебе дорогу к Камню, к Приёмному Камню. Оттуда… могут помочь. Могут не помочь. – Она медленно протянула руку. Рука была бледной, почти прозрачной, с длинными пальцами, между которыми вились тонкие водоросли. – Но моя помощь… не бесплатна, милая. Всё в этом мире имеет цену.

Глава 4: Цена прохода

Влажный голос в голове звучал не как насильственное вторжение, а как эхо её собственных мыслей, подхваченное и окрашенное чужой тоской. От этого было ещё страшнее.

– Всё в этом мире имеет цену, – повторила Вера, и её собственный голос, земной и хриплый, казался чужеродным на этом фоне. – Я начинаю понимать. Дерево… там, в лесу… просило память.

Болотница кивнула, и вплетённые в её волосы цветы тихо зазвенели, будто стеклянные.

Дерево старое и жадное. Оно взяло бы всё – свет, вкус, чувство. Оставило бы только пустую скорлупу факта. Я… милосерднее.

Она повернулась к Вере всем телом. Под лохмотьями угадывались очертания, более призрачные, чем реальные. Казалось, если присмотреться, можно разглядеть сквозь неё медленное вращение тёмной воды.

Мне нужно теплое воспоминание. Не самое важное. Не самое страшное. Просто… согревающее. То, что ты носишь в себе, как маленькое солнышко. Я так давно не чувствовала тепла.

Вера сжала кулаки в карманах куртки. Тёплое воспоминание. У неё их было не так уж много за последние годы. Рабочие будни выжигали их, как кислотой. Но в глубине, в самом защищённом сундуке детства…

– Зачем оно вам? – спросила она, не отпуская взгляда пустых глаз Болотницы. В аптеке она научилась задавать вопросы, даже когда боишься. Особенно когда боишься.

Существо на берегу тихо рассмеялось, и это звучало как плеск воды в заброшенном колодце.

Зачем? Я питаюсь им. Как вы – хлебом или… этими вашими яркими пилюлями. Ваше тепло на мгновение согреет мою вечную стужу. Осветит мою тьму. Станет частью меня. А ты… ты почти ничего не потеряешь. Просто оно потускнеет. Станет сном о сне.

Обещание «почти ничего не потеряешь» звучало зловеще. Но что было альтернативой? Бродить по лесу, пока не станешь мхом? Или пытаться в одиночку пересечь это гипнотически вращающееся болото?

– Как это… работает? – Вера сделала шаг ближе. Под ногой чавкнула влажная земля.

Дай мне свою руку. И подумай о нём. О воспоминании. Я возьму только отблеск. Самый яркий миг.

Вера медленно вынула руку из кармана. Она дрожала. Она посмотрела на свою ладонь – обычную, с маленькой царапиной от коробки с бинтами, полученной вчера. Ладонь, которая держала миллионы таблеток, но ни разу – руку существа из кошмара.

Болотница протянула свою. Её пальцы были длинными, холодными и влажными, как речная галька на рассвете. Прикосновение вызвало мурашки по всей спине. Оно было не болезненным, а… высасывающим. Как будто тепло тут же начало утекать из её кожи.

– Думай, – прошептала Болотница уже вслух, и её дыхание пахло тиной и увядшими лилиями.

Вера зажмурилась. Отблеск. Самое яркое. Что было по-настоящему тёплым? Не из последних лет. Глубже.

И оно всплыло. Само. Как будто её разум, пытаясь защитить главное, выставило вперёд самое простое, самое невинное.

Лето. Дача у бабушки. Ей семь лет. Жара, от которой дрожит воздух над грядками. Она в любимом синем платьице в горошек, уже испачканном землёй. Скрип калитки. Бабушка возвращается из посёлка, в руках у неё тряпичная сумка, а из неё выглядывает картонная упаковка. «Мороженое!» – кричит бабушка, и её глаза смеются. Не «Пломбир» из супермаркета, а то самое, советское, в бело-голубом картонном стаканчике с круглой картонной крышечкой. Они садятся на ступеньки крыльца. Бабушка деревянной лопаточкой аккуратно снимает верхний слой и отдаёт его Вере – он самый сладкий. Холодное, ванильное, кремовое. Оно тает на языке быстрее, чем его можно есть. Липкие капли на пальцах. Бабушка обнимает её за плечи, и пахнет яблоками и солнцем. Полная, безоговорочная, простая радость. Ощущение, что весь мир – это вот эти ступеньки, это тающее мороженое и эти крепкие, любящие руки.

Она удерживала этот образ изо всех сил. Видела каждую деталь. Чувствовала каждый вкус.

И вдруг… что-то щёлкнуло. Тихо, внутри черепа. Как будто кто-то нажал кнопку «вырезать».

Воспоминание не исчезло. Оно… обесцветилось. Стало плоским. Как старая фотография, выгоревшая на солнце. Она всё ещё помнила факты: дача, бабушка, мороженое. Но исчезлоглавное. Исчез вкус на языке. Исчезло то самое чувство сладкого, липкого восторга. Исчезло тепло бабушкиных рук. Осталась только констатация: «Да, было такое». Без эмоций. Без жизни. Пустота.

Вера ахнула и рванула руку назад, как от ожога. По её щекам текли слёзы, но она даже не сразу поняла, почему. Казалось, плакало её тело, помнящее потерю, которую разум ещё не осознал.