Зоя Нави – Академия Нави. Яга на подмену (страница 2)
Вера зажмурилась, инстинктивно втянув голову в плечи, ожидая удара. Удара о воду, о бетон, о решётки. Удара, который так и не приходил. Она медленно, боясь сдвинуть что-то в этом хрупком равновесии, открыла глаза.
И мир вокруг плыл.
Она не летела вниз по трубе. Она парила в центре колодца из переливающегося света. Стены этого колодца не были из бетона или кирпича. Они напоминали то ли застывшее дерево с бегущими по нему золотыми прожилками, то ли гигантские кристаллы, внутри которых танцевали тени. Тени принимали знакомые очертания и тут же рассыпались: мелькали силуэты деревьев, пробегали звери неведомых пород, на мгновение возникали и таяли очертания лиц – смеющихся, плачущих, поющих. Словно она провалилась сквозь киноплёнку всех снов, которые когда-либо снились человечеству.
Паника, острая и жгучая, схватила её за горло. Она задвигалась, забилась в этой вязкой субстанции, пытаясь плыть, оттолкнуться от ничего. Движения были медленными, тягучими, как во сне.
«Это сон, – отчаянно убеждала себя Вера. – Кофе был несвежий. Или в „Дошираке“ что-то было. Галлюцинация. Сейчас ударюсь и проснусь в больнице».
Но ощущения были слишком яркими, слишком… физическими. Текстура куртки на ощупь, холодок у висков, учащённое, гулкое биение сердца в груди. Это не походило на сон.
Вдруг сияющий туннель начал сужаться. Переливы света стали быстрее, тени – резче. Она почувствовала лёгкое ускорение. Теперь её действительно понесло вниз, но всё так же плавно, словно на парашюте, который вот-вот раскроется.
И он раскрылся.
Стены растаяли, растворились в сверкающем вихре. Вера выпала из света в… темноту. Но не городскую ночь. Это была густая, бархатная, живая темнота. Она мягко, без единого звука, приземлилась на что-то упругое и прохладное.
Тишина взорвалась.
Сначала она услышала шум. Не городской гул, а единый, мощный, многоголосыйгул жизни. Шелест. Не шелест листвы под ветром, а шелест миллионов листьев, говорящих друг с другом на неведомом языке. Глухие, размеренные толчки где-то далеко в земле, будто по ней ступали великаны. Звенящий пересвист ночных птиц (если это были птицы), от которого по коже бежали мурашки.
Вера лежала на спине, не в силах пошевелиться, уставившись вверх. Над ней было небо. Но не небо Москвы, залитое оранжевым светом фонарей. Здесь висели две луны. Одна – большая, опаловая, испещренная тёмными прожилками, как глаз слепого гиганта. Вторая – меньше, с фиолетовым отливом, окружённая роем искрящихся, словно живых, звёзд. Они не светили в привычном понимании. Ониисточали свет. Он струился, как молоко, окрашивая всё вокруг в сюрреалистичные, невозможные цвета.
Она медленно, со скрипом в суставах, подняла голову. И увидела, где лежит.
Это был мох. Но мох бирюзового цвета, мягкий и глубокий, как матрас. Он покрывал землю вокруг, сливаясь с подножиями… деревьев.
Вера села. И забыла, как дышать.
Деревья стояли вокруг неё тихой, древней стражей. Их стволы были не коричневыми, а цвета тёмного серебра и старой бронзы. Кора не была шершавой – она переливалась, как кожа мифических зверей, и на ней проступали сложные узоры. Узоры, до жути напоминавшие что-то знакомое… карты кровеносной системы? Схемы нервных сплетений? Спирали ДНК? Листья на невероятной высоте были не зелёными. Они переливались всеми оттенками меди, тёмного янтаря и ржавого золота, и с каждого листа струился собственный, едва уловимый свет.
Один из стволов, самый близкий, шевельнулся. Не от ветра. Медленно, как просыпающееся существо, повернулся к ней. В узорах коры сместились тени, сложившись на мгновение в нечто, похожее на огромный, внимательный,видящий глаз.
И лес вздохнул.
Шёпот, который она приняла за шелест, обрёл форму. Обрывки слов, фраз, наполовину забытых мелодий просочились прямо в сознание, минуя уши.
Это не был голос. Это был хор. Тысячи голосов, от писка букашки до гула древнего камня, сплетённые воедино.
Паника, с которой Вера боролась всё это время, наконец вырвалась наружу. Она вскрикнула – коротко, беззвучно – и вскочила на ноги. Ноги подкосились, мох скользил под подошвами. Она оттолкнулась от него и побежала. Куда? Не имело значения.Прочь. Прочь от этих видящих деревьев, прочь от шёпота в голове, прочь от двух лун, наблюдавших за ней с невозмутимым, леденящим душу любопытством.
Она бежала по бирюзовому мху, обгоняя странные, светящиеся грибы-фонарики, спотыкаясь о корни, которые, казалось, намеренно высовывались ей под ноги. Воздух, густой и сладкий, обжигал лёгкие. Шёпот леса преследовал её, нарастая:
Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с сияющей пылью, всё ещё прилипшей к коже. Куртка цеплялась за невидимые ветви, волосы развевались. Она бежала, пока в груди не начало колоть, а в глазах не поплыли тёмные круги.
Наконец, силы оставили её. Вера рухнула на колени, опершись руками о холодный, узловатый корень. Она задыхалась, и каждый вздох был полон этого чужого, дикого, живущего своей жизнью воздуха.
«Где я?» – прошептала она, и её голос, такой тихий и хриплый, был тут же поглощён всеобщим гулом. На этот простой вопрос у неё не было ответа. Только леденящий ужас и одно ясное, неоспоримое знание, пробившееся сквозь весь шок:
Обратной дороги нет. Тот люк, тот искрящийся туннель… он исчез. Она осталась одна. В лесу, который смотрит. И дышит. И говорит.
Глава 3: Лес, который смотрит
Паника отступала медленно, как мороз с оконного стекла, оставляя за собой холодное, кристально ясное понимание безнадежности. Вера сидела на корточках, прижавшись спиной к самому обычному, на первый взгляд, дереву. Она выбрала его потому, что его узорчатая кора не складывалась в узнаваемые образы, а его листья наверху светились ровным, не пульсирующим желтым светом. Здесь не было шепота. Только тихое, сонное гудение, похожее на трансформаторную будку в летнюю жару.
Она пыталась дышать ровно, по методу «4-7-8», которому училась в приложении для медитации. Вдох на четыре, задержка на семь, выдох на восемь. Но воздух здесь был другим – слишком насыщенным, слишком живым. Каждый глоток казался поступком, почти насилием.
«Ладно, Воронцова, – прошептала она себе, и голос её был хриплым от бега и слёз. – Ситуация оценена. Ты не в Москве. Ты не в больнице. Ты не в алкоголическом трипе, потому что даже самое дешёвое вино из соседнего ларька не могло вызвать… этого». Она посмотрела на двойные луны, висевшие в небе, как плоды на ядовитой ветке. «Значит, это реально. Нужно действовать».
Действовать. Как? Она, фармацевт с опытом работы за прилавком и навыками выживания, ограниченными умением разогреть «Доширак» в двух видах воды, была здесь так же полезна, как инструкция по применению к «Иммуно-Бустеру» на Марсе.
Шепот вернулся. Но не тот хаотичный, пугающий хор. Откуда-то справа, из чащи, где светились синеватые грибы размером с табуретку, доносился один, чёткий, настойчивый поток.
Голос был сладким, медовым, и от этого только страшнее. Вера вжалась в ствол дерева.
«Не слушай, – приказала она себе. – Это как в инструкции к сильнодействующим: «Возможны галлюцинации». Не поддаваться».
Но тут «заговорило» другое дерево, прямо перед ней. Его узоры зашевелились, сложившись в подобие скорбного, старческого лица с дуплом вместо рта.
У подножия соседнего исполина лежала груда камней, обросшая тем самым бирюзовым мхом. Но приглядевшись, она с ужасом различила контуры: плечо, согнутую руку, очертания черепа, сквозь которые проросли тонкие, серебристые корешки. Это было не нагромождение. Это был скелет. Покрытый мхом, вросший в землю, но несомненно человеческий. Или почти человеческий.
По спине Веры пробежал ледяной пот.
«Стать мхом. Прекрасно. Альтернатива карьере в аптеке».
Шёпот старого дерева стал настойчивее:
Вера невольно прикусила губу. Плата. Вся её сущность фармацевта восставала против этой идеи. Никогда не доверяй сомнительным поставщикам, сулящим дешевизну. Но что у неё есть? В карманах: ключи от квартиры, которую она вряд ли ещё увидит, смятая пачка бумажных салфеток, полудохлый пауэрбанк и пузырёк с антисептиком. Не самая ценная валюта в мире говорящих деревьев.
«Какую плату?» – вырвалось у неё, прежде чем она успела подумать. Она тут же зажала рот ладонью, но было поздно.
Лес вокруг будто затаил дыхание. Шепот стих. Даже гудение её «трансформаторного» дерева притихло. Тишина стала ещё более давящей.
Скорбное лицо на коре оживилось. Узлы-глаза, казалось, сверкнули внутренним светом.
Вера замерла. Память? Как это – дать память? Это же не вещь.