Зоя Нави – Академия Нави. Яга на подмену (страница 1)

Зоя Нави

Академия Нави. Яга на подмену

Глава 1: Аптека на краю света

Звонок входной двери прозвучал как сигнал воздушной тревоги. Вера, стоя за стойкой, даже не вздрогнула. Она просто медленно перевела взгляд с экрана компьютера, где уже пятнадцать минут пыталась стрясти со страховой компании оплату за «Гипертропил-Форте», на дверь.

Вошел не клиент. Вошел её личный символический конец светлого времени суток – Сергей Петрович, управляющий сетью «ФармацевтЪ» по их району.

– Воронцова, – отчеканил он, сбрасывая на вешалку пальто цвета влажного асфальта. Оно повисло с таким видом, будто и само собиралось провести планерку. – Отчет по остаткам антисептиков за прошлую неделю. Он у вас, я так понимаю, готов?

Вера натянула на лицо что-то среднее между улыбкой и гримасой.

– Добрый вечер, Сергей Петрович. Практически. Осталось сверить данные с…

– «Практически» – это не «готово», – перебил он, проходя за прилавок и беглым, критическим взглядом окидывая полки. Его взгляд задержался на чуть сдвинутой с линии коробке леденцов от кашля. – Я же говорил, выкладка по системе «взгляд покупателя». Это не просто прихоть, это маркетинг. Люди должны видеть товар.

– Люди, которые приходят за «Глициседом», обычно и так плохо видят, – пробормотала Вера себе под нос, снова уткнувшись в экран.

– Что?

– Ничего, Сергей Петрович. Сейчас все поправлю.

Он прошелся по узкому пространству за стойкой, словно капитан на палубе тонущего корабля.

– И освежите, пожалуйста, памятку по акционным позициям. Она у вас какая-то… выцвела. – Он ткнул пальцем в пластиковую подставку с листовками. Палец был идеально вымыт и, вероятно, обработан антисептиком. – Впечатление, Вера, оно складывается из мелочей. Аптека – это не просто точка продаж. Это место доверия. И комфорта.

Да-да, – пронеслось в голове у Веры. Особенно комфортно в восемь вечера, когда за окном уже темно, а тебе еще три часа до закрытия, и единственные посетители – алкаши, спрашивающие «что от головы?», и студенты за «Терафлю». Место доверия. Просто пипл хавает.

– Конечно, Сергей Петрович, – сказала она вслух, голосом, отполированным до бесчувственного блеска за пять лет работы.

Управляющий удовлетворённо кивнул, взял со своего столика (крошечного, но отделенного от общего пространства живой фикус в горшке) папку и удалился в подсобку, откуда через минуту донесся запах свежесваренного кофе и звук открывающегося ютуба.

Тишина снова обволакивала аптеку, густая, как сироп от кашля. За окном ноябрьский мрак давно поглотил серый день. Фонарь через дорогу мигал, будто в агонии, отбрасывая на стеллажи с витаминами нервные, подергивающиеся тени. Вера вздохнула и потянулась к своей кружке. Чай был холодным и горьким.

Двадцать пять, – безжалостно констатировал внутренний голос. Двадцать пять лет. Из них пять – в этой консервной банке под вывеской «ФармацевтЪ». Диплом с отличием. Мечтала создавать лекарства, спасать мир от вирусов. А в итоге – спасаю мир Сергея Петровича от недостаточной прибыли по категории «БАДы для суставов».

Она посмотрела на свои руки. Чистые, ухоженные, в одноразовых перчатках, которые чуть похрустывали. Руки, которые умели с ювелирной точностью отмерять порошки для внутриаптечной заготовки, но разучились играть на гитаре, которую ей подарили на восемнадцатилетие. Руки, которые последний раз держали чью-то руку так давно, что это воспоминание стало размытым, как старая фотография.

Звонок двери снова разорвал тишину. Вошла пожилая женщина, сгорбленная, в пальто, которое было ей явно велико.

– Девочка, мне что-нибудь… от тоски, – тихо сказала она, не поднимая глаз.

Вера моргнула. Прямо в яблочко.

– От тоски? У нас есть хорошие успокоительные на травах… «Ново-Пассия», «Персона»…

– Нет, – женщина качнула головой. – Это не то. У меня сын… далеко. И ноет тут, – она прижала костлявую ладонь к груди. – Ноет, будто рана.

Вера смотрела на нее, и вдруг ком подкатил к горлу. Не от жалости. От страшного, леденящего узнавания.

– Я… понимаю, – выдохнула она. – Знаете, иногда… чашка горячего чая с мятой и ложкой меда. И хороший, старый фильм. Это помогает. Немного.

Женщина посмотрела на нее впервые. Глаза были мутными, влажными.

– Спасибо, милая, – прошептала она. – Дайте мне тогда этого… «Персона». И мятный чай в пакетиках.

После того, как женщина ушла, тишина стала еще громче. Вера завершила отчет, поправила «выцветшую» памятку, переставила леденцы. Сергей Петрович, выйдя из подсобки, бросил одобрительный взгляд и удалился, сказав на прощание: «Завтра к открытию жду план по продажам иммуномодуляторов. С акцентом на «Иммуно-Бустер». Трендовая позиция».

Наконец, в 22:55, она повернула ключ в замке, заглушив мертвый свет неоновых ламп. Вечерний воздух ударил в лицо колючей, промозглой свежестью. Город шумел, гудел, мигал рекламой, но этот шум не имел к ней никакого отношения. Он был фоном, белым шумом ее одиночества.

Путь домой лежал через спальный двор-колодец между панельными гигантами. Именно здесь, между детской площадкой с покосившейся горкой и рядами унылых гаражей, городская экономия на освещении достигала апогея. Фонарь здесь один, да и тот горел через раз. Сегодня, похоже, был его выходной.

Вера закуталась в шарф, засунула руки в карманы и зашагала быстрее, слушая, как эхо её шагов отдаётся от тёмных стен. В голове, как заезженная пластинка, крутился монолог.

Вот и всё. День сурка на полной скорости несется к своей развязке. Дом. Холодильник. Полупустой. Яичница или доширак? «Доширак», конечно. Потом сериал, который уже не смешит. Прокрутка ленты со свадьбами, рождением детей и отпусками бывших однокурсников. Потом сон. Потом звонок будильника. И снова – «ФармацевтЪ». Где я? Что я делаю? Когда успела стать призраком в собственном теле? Жизнь проходит мимо, а я стою у стойки и продаю таблетки от её симптомов: от головной боли, от бессонницы, от тоски…

Она так увлеклась этим внутренним сожалением, что почти не заметила, как земля под ногами изменилась. Не было привычного глухого стука подошв об асфальт. Был какой-то… пустой, металлический звук.

Вера остановилась, нахмурившись. При свете далекой и тусклой луны она разглядела, что стоит на крышке люка. Черный, круглый, ничем не примечательный. Но крышка была сдвинута в сторону. Совсем чуть-чуть, всего на пару сантиметров, образуя узкую, зияющую щель во тьме. И из этой щели…

Из этой щели не пахло канализацией. Не пахло ничем городским. Оттуда веяло странным, холодным ветерком, который пах… мхом? Сырой древесной корой? И чем-то ещё. Чем-то старым и забытым.

«ЖКХ-шники, идиоты, – мелькнула единственная связная мысль. – Оставили открытым. Кому-нибудь ногу сломать».

Она сделала шаг в сторону, чтобы обойти. И в этот момент её телефон, лежавший в кармане куртки, завибрировал от уведомления. Инстинктивно, не глядя под ноги, Вера потянулась за ним.

Это была роковая ошибка.

Край подошвы её недорогих, уже порядком стёршихся ботинок зацепился именно за этот злополучный сдвинутый край люка. Вера попыталась удержать равновесие, взмахнула руками, но было поздно. Мир опрокинулся, завертелся. Она услышала собственный короткий, обрывающийся вскрик.

И полетела вниз.

Но не вниз. Не в ожидаемую ледяную темноту коллектора, где пахнет отходами и сыростью. Она провалилась в воронку из искрящегося, переливающегося всеми оттенками сумеречного света тумана. Падение было странным, беззвучным, словно её выдернули из привычной физики. Воздух свистел в ушах, но не обжигал. В глазах замелькали невозможные картины: пробегающие, как в ускоренной съемке, корни гигантских деревьев, мелькание чьих-то огромных, невиданных глаз, всполохи чужих звёзд.

Последней осознанной мыслью перед тем, как сознание начало уплывать, было нечто совершенно абсурдное:

«Сергей Петрович убьёт меня. Я не сдала план по иммуномодуляторам…»

А потом был только свистящий вихрь и наступающая, беспросветная тьма.

Глава 2: Люк в никуда

Последнее, что Вера ощутила в мире Яви – это резкий, неприятный толчок в ребра. Не о край люка, нет. Словно кто-то невидимый и нетерпеливый подтолкнул её в спину, помогая сделать этот роковой шаг. Её крик, короткий и обрывистый, не успел даже как следует оформиться, прежде чем был проглочен не ртом шахты, а чем-то совершенно иным.

Падение.

Но не то свободное, стремительное падение в пропасть, от которого сводит живот. Это было парение. Медленное, невесомое вращение в густой, сияющей пустоте.

Туман, – успела подумать она, цепляясь за последние крохи логики. – Но он… искрится.

Искры были не электрическими. Они напоминали перламутровую пыльцу, споры светящихся грибов, микроскопические осколки разбитых радуг. Они облепляли её куртку, цеплялись за ресницы, мерцали тихим, гипнотическим светом. Воздух (если это был воздух) не двигался. Он был плотным, как желе, и при этом совершенно невесомым. В нём не было запаха канализации. Не было вообще никаких привычных запахов мегаполиса – бензина, пыли, пищи из соседних окон. Он был… чистым. Чистым и пустым, как стекло после дождя, но с привкусом чего-то древнего. Сырой глины, распаренного дерева, лесной прохлады после грозы.

И тишина. Не та глухая тишина, когда затыкаешь уши. А живая, напряжённая тишина огромного пространства, в котором звук просто не рождался. В ушах стоял не звон, а некое давление, будто её опустили на большую глубину.