Зоя Нави – Академия Нави. Яга на подмену (страница 12)

–ИСЧЕЗНИ.

Одно слово. Произнесённое с безраздельной уверенностью в том, что так и будет.

Пенёк задрожал. Из его коры посыпалась труха. Он съёжился, стал визуально меньше и, со скрипом развернувшись на своих корнях, пополз прочь с поляны, пока не упёрся в забор, где и замер, имитируя полную капитуляцию.

Ежка кивнула, удовлетворённо.

– Приемлемо. Чувствуется родовая школа. Игнат!

Оборотень со шрамами вышел вперёд. Он не говорил. Он издал низкий, звериный рык, который шёл не из горла, а, казалось, из-под земли. Его поза изменилась, стала угрожающей, готовой к броску. Пенёк затрясся так, что с него посыпались лишайники.

– Хорошо. Грубо, но эффективно для простых сущностей. Ульяна!

Девушка с болот склонилась к своему пеньку и что-то прошептала. Тот начал… плакать. Из щелей в коре закапала мутная жидкость, и он, жалко поскуливая, отполз в сторону.

Так прошли почти все. Даже Сович, к всеобщему удивлению, подошёл к пеньку, снял капюшон и уставился на него своими огромными глазами. Он что-то быстро и монотонно зашептал, цитируя, как потом выяснилось, параграфы из устава Надзора о штрафах за несанкционированное приближение к границе. Пенёк, скукожившись, замер в полной прострации.

Наконец, очередь дошла до Веры. Она вышла вперёд, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги. Все смотрели на неё: Ежка – с холодной оценкой, Марена – с откровенной насмешкой, другие – с любопытством.

Перед ней стоял самый невзрачный пенёк, покрытый ягелем. Он даже как-то беззащитно покачивался на ветру.

«Нужно напугать. Вложить волю. Как Марена. Просто… издать команду», – думала Вера, сжимая кулаки.

Она попыталась вспомнить самый грозный голос, который слышала. Голос Сергея Петровича, когда тот был недоволен отчётом. Она выпрямилась, нахмурилась и, изо всех сил стараясь вложить в голос металл и власть, прокричала:

–УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!

Это прозвучало не как леденящая команда, а как истеричный, срывающийся на визг крик загнанной в угол кошки. В голосе не было ни капли магии, только чистая, неподдельная паника и беспомощная ярость.

Наступила тишина. Пенёк не дрогнул. Он просто стоял. Потом, медленно, на его «лицевой» части (где была сучковатая шишка) образовалось нечто, напоминающее ухмылку.

Из рядов студентов вырвался сдержанный смешок. Марена фыркнула, прикрыв рот рукавом платья.

Лицо Ежки стало похоже на гранитную глыбу.

– Повтори, – сказала она ледяным тоном.

Вера, пунцовая от стыда, попыталась собраться. Она глубоко вдохнула, представила, что это не пенёк, а очередной хам в аптеке, требующий без рецепта сильнодействующее. Она выдохнула и снова крикнула, уже более собранно, но всё ещё слишком по-человечески, слишком эмоционально:

–ПШЕЛ ВОН!

На этот раз пенёк не просто ухмыльнулся. Он издал короткий, издевательский звук, похожий на щелчок тростью. И остался на месте.

Тишина стала густой, как кисель. Ежка медленно подошла к Вере так близко, что та почувствовала запах сухих трав и древней пыли, исходивший от неё.

– Ты не командуешь, – прошипела Ежка тихо, так, что слышала только Вера. – Ты умоляешь. Ты просишь. В твоём голосе нет власти. Есть только страх и желание, чтобы тебя оставили в покое. На границе такой голос – приглашение. Приглашение тебя сожрать, подчинить, пройти по твоей душе в Явь. Ты думаешь, что твоя явинская логика или аптечный сарказм тебе помогут? Они – твоя слабость. Пока ты не выжжешь их из себя, ты – не хранитель. Ты – мишень.

Она отступила и громко, на всю поляну, сказала:

– Воронцова. Неудовлетворительно. До следующего занятия ты будешь отрабатывать здесь, после основных уроков. Каждый день. Пока не научишься издавать звук, от которого будет замерзать кровь в жилах у этого дерьмового полена. Иначе я сама превращу тебя в тренировочный манекен для следующих поколений. Всё, занятие окончено.

Студенты стали расходиться, бросая на Веру жалостливые или насмешливые взгляды. Маруся подошла и хотела что-то сказать, но Вера резко отвернулась. Она не могла сейчас вынести даже сочувствия.

Она осталась одна на поляне с десятком немых, но, как ей казалось, насмешливо покачивающихся пеньков. Солнце (или то, что выполняло его роль в Нави) клонилось к закату, отбрасывая длинные, уродливые тени.

Вера подошла к своему обидчику-пеньку. Она смотрела на него, и слёзы злости и унижения застилали глаза.

– Ну что, – прошипела она. – Доволен? Я – мишень. А ты – кусок дерева.

Пенёк, естественно, не ответил.

Она закрыла глаза. Вспомнила голос Месяца. Холодный, уверенный, режущий. В нём не было истерики. В нём была… непреложность. Как закон природы. «Иммунитет к тоске…» – пронеслось в голове.

«Хорошо, – подумала она со злой решимостью. – Я научусь. Не для Ежки. Не для Марены. Для себя. Чтобы никогда больше не слышать такого тона. Ни от кого.»

Она открыла глаза. Не пыталась кричать. Она просто посмотрела на пенёк. Представила, что это не просто дерево. Это – воплощение всего, что её унижало: насмешка Месяца, высокомерие Марены, потеря памяти, страх, тоска. И она, больше не прося, а констатируя, тихо, но с той самой железной непреложностью, которую искала, произнесла:

–Ты – ничто. Исчезни.

Магии не было. Никакого сверкания глаз, изменения голоса. Но в интонации было что-то новое. Холодное. Окончательное.

Пенёк дрогнул. С ним не произошло ничего фантастического. Он не пополз. Но его ухмылка сгладилась. Он как будто… съёжился. Стал меньше, обычнее. Просто пеньком.

Это была не победа. Это был первый, крошечный шаг. Но Вера почувствовала разницу. Она вытерла глаза и, не глядя больше на поле битвы, пошла прочь. У неё было задание по «Гримуарному этикету» – написать три варианта отказа Домовому, который предлагает «починить» твою судьбу в обмен на первый смех твоего будущего ребёнка.

Учёба продолжалась. Абсурдная, сложная, унизительная. Но теперь у неё была цель. Не просто выжить. А выжить так, чтобы её голос, наконец, приобрёл тот самый, железный, не терпящий возражений оттенок.

Хотя бы для того, чтобы однажды сказать тому ледяному красавцу с факультета Ночных Стражей что-нибудь этакое. И чтобы он дрогнул. Хотя бы на миллиметр.

Глава 11: Друзья по несчастью

Стыд от провала с пеньком горел на щеках Веры ещё несколько дней. Она отчаянно тренировалась после занятий, крича на неодушевлённые предметы в своей комнате, пока соседка-полтергейст из санузла не начинала стучать по трубам, требуя тишины. Результаты были мизерными. Казалось, сама природа Нави сопротивлялась её попыткам звучать угрожающе. Её крики оставались слишком человеческими, слишком «явинскими».

Спасение, как это часто бывало, пришло от Маруси. В пятницу, после особенно изматывающей лекции Топейника о «печали как проводнике между мирами» (Водяной плакал почти всю пару, что, впрочем, было частью учебного процесса), она вцепилась в Веру мертвой хваткой.

– Всё, хватит киснуть! Ты не видела солнечного света три дня, если не считать тусклое свечение мшистых ламп. Мы идём в «Самоварную»! – объявила она.

– В какую? – устало спросила Вера, собирая в сумку свои каракули.

– «Самотечную Самоварную»! Единственное приличное, почти не магическое заведение в Академии. Там собираются все, кто устал от высоких материй и хочет просто посидеть. И там есть настоящий, живой, огромный самовар, который сам наливает чай. Ну, почти сам. За символическую плату.

Мысль о чём-то «почти не магическом» и «настоящем» звучала как музыка. Вера позволила себя увести.

«Самотечная Самоварная» оказалась не отдельным зданием, а огромной, уютной пещерой в одном из холмов на окраине кампуса. Внутри было тепло, пахло дымом, хвоей, мёдом и свежей выпечкой. Свет исходил от камина, в котором горели не дрова, а какие-то светящиеся поленья, и от множества свечей в железных подсвечниках. Главным же украшением зала был он – Самовар. Медный, блестящий, высотой почти до потолка, украшенный чеканкой с сюжетами из народных сказок Нави. От его краников тонкими струйками стекал пар, а вокруг на длинных дубовых столах стояли глиняные кружки, которые, подрагивая, сами подползали под нужный краник, когда гость клал на стол монетку-чешуйку.

Зал был полон. Вера увидела знакомых оборотней в более расслабленном виде – некоторые даже позволяли себе показывать уши или когти. Домовые в уголке что-то горячо спорили, чертя схемы прямо на деревянной столешнице. Русалки сидели в специальных нишах с небольшими бассейнами, их аквариумы стояли рядом на подставках. Были и совсем странные существа: девушка, чьи волосы были похожи на струящийся дым, парень, от которого пахло свежевскопанной землей и прелыми листьями.

Маруся, как опытный проводник, провела Веру к дальнему столику у стены, где уже сидел… гигант. Молодой человек такого роста и ширины в плечах, что он казался вытесанным из цельного гранита. У него были густые тёмные волосы, доброе, слегка простоватое лицо и огромные, лопатообразные руки, которые с нежностью держали крошечную фарфоровую чашечку. На нём была просторная рубаха из грубого холста, а из-под стола виднелись мощные сапоги, явно сделанные на заказ.

– Вера, знакомься, Володя! – весело сказала Маруся, плюхаясь на скамью. – Он с факультета Лесного Шепота. По-паспортному – Волкодав. Но только не вздумай так называть при всех, обидится.