Зоя Нави – Академия Нави. Яга на подмену (страница 11)

– Ты его знаешь? – глухо спросила Вера.

– Знаю? Вся Академия его знает! – Маруся ахнула. – Он же звезда, в прямом и переносном смысле! Старшекурсник, любимец Кощея, гений ночной магии, красавец, вокруг которого девчонки с других факультетов стайками вьются… И при этом холодный как лёд на обратной стороне луны. Говорят, он может одним взглядом погрузить в кошмар или навеять сон такой сладкий, что из него не захочешь выходить. С ним что случилось?

Вера коротко, сжав зубы, пересказала диалог.

Маруся слушала, широко раскрыв глаза, и к концу её лицо выражало уже не просто любопытство, а некое суеверное восхищение, смешанное с ужасом.

– Ты… ты ему такое сказала? В лицо? А он тебе ответил? И ещё запомнил? Вера, ты либо герой, либо самоубийца. С ним так не разговаривают. Его либо боготворят, либо боятся. Но не дерзят.

– Он начал первым, – упрямо сказала Вера, хотя внутри всё ещё скребли кошки. – Я не позволю кому угодно третировать себя, даже если он… звёздный принц из кошмара.

– Принц-то принц, – Маруся понизила голос до шёпота, оглядываясь, – но говорят, у него характер… лунный. То есть непредсказуемый и холодный. И злопамятный. Фраза «запомнилась» – это не комплимент. Это значит, ты попала в его поле зрения. А это, по отзывам, не самое безопасное место.

Вера почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но гнев всё ещё перевешивал.

– Пусть смотрит. У меня своих проблем хватает. Мне Ежку усмирить, Банника не перегреть, с Мареной не поцапаться, и ещё научиться отличать «тоску» от «агрессии» по запаху. Мне не до высокомерных красавцев.

Маруся покачала головой, но в её глазах светилось одобрение.

– Ладно, держись, подруга. Если что, я с тобой. Домовые хоть и не ночные стражи, но в тёмных углах кое-что понимаем. А теперь пошли, а то на «Гримуарный этикет» опоздаем. Тебя там уже, наверное, как прокажённую, ждут после истории с Месяцем.

По пути Маруся, чтобы отвлечь, тараторила о преподавателе этикета – старом Филине, который, по слухам, был личным библиотекарем Кощея и считал, что любое обращение, начинающееся не с троекратного поклона и эпитета «многоуважаемый», – вопиющее хамство.

Но Вера почти не слушала. В ушах у неё всё ещё звучал тот бархатный, ядовитый голос: «…иммунитет к тоске по дому». И её собственный, на удивление твёрдый ответ.

Он задел её за живое. За самую открытую рану. За то самое чувство потери и ноющую пустоту, которую оставила Болотница. Он ткнул в это пальцем, да ещё и с насмешкой.

«Хорошо, – думала она, сжимая в кармане кулаки. – Хорошо, Месяц. Ты меня запомнил. И я тебя запомню. Посмотрим, у кого иммунитет окажется крепче. У меня к тоске по дому, или у тебя – к человеческому упрямству.»

И эта мысль, горькая и злая, была странным образом обнадёживающей. В этом мире абсурда и опасностей у неё появился не просто абстрактный враг в виде сложной учёбы или тоски. Появился конкретный, надменный, прекрасный раздражитель. И это, как ни парадоксально, заставляло чувствовать себя живее. Гнев был лучше оцепенения. Борьба – лучше пассивного ожидания превращения в мох.

Она вошла в аудиторию, где старый Филин в очках толщиной с дно бутылки уже начинал лекцию о том, как правильно обращаться к Водяному, чтобы не быть утащенным на дно в качестве комплимента. И, встречая любопытные и насмешливые взгляды сокурсников (новость, видимо, уже разнеслась), она подняла подбородок.

Её здесь не ждали. Её презирали, боялись или жалели. Но она уже дала отпор одному из самых влиятельных студентов Академии. Маленькая, но победа. Или первая ошибка в череде многих. Пока не ясно. Но одно она знала точно – отступать она не собиралась. Ни перед Ежкой, ни перед Мареной, ни перед этим ледяным красавцем, считающим, что имеет право судить о её тоске.

Глава 10: Фольклор как выживание

Кабинет «Гримуарного этикета» представлял собой нечто среднее между музеем древностей и берлогой книжного червя. Полки, гнущиеся под тяжестью фолиантов в переплётах из древесной коры и кожи неведомых существ, вздымались до самого потолка. Воздух был густ от запаха пыли, старого пергамента и чего-то пряного, похожего на сушёные грибы. За кафедрой, больше похожей на дубовый пень с выдолбленным углублением для сидения, восседал профессор Филин.

Он и был похож на свою тезку: маленький, сгорбленный, с огромными круглыми очками в золотой оправе, увеличивавшими его и без того большие, невероятно внимательные глаза до размеров блюдец. Когда он смотрел на студента, казалось, что тот видит не только его лицо, но и все его прошлые грехи, записанные в невидимом каталоге.

– Этикет, – начал он тонким, скрипучим голосом, который, однако, заполнял собой всё пространство, – это не блажь. Это система кодов, предотвращающая ненужный мордобой, потерю конечностей и спонтанные акты вендетты. Особенно при общении с… представителями иных народностей Нави.

Он медленно, с хрустом позвонков, поднялся и подошёл к одной из полок. Его длинные, костлявые пальцы с неожиданной нежностью провели по корешку книги в переплёте, похожем на рыбью чешую.

– Возьмём, к примеру, Водяного. Существо капризное, обидчивое, с тягой к драматизму и коллекционированию… гостей. Прямой отказ от его приглашения «спуститься на дно попить чайку» может быть расценен как смертельное оскорбление.

Вера, сидя рядом с сосредоточенно пишущим Совичем, пыталась записывать. Её гусиное перо скрипело по грубой бумаге.

– Стандартная формула вежливого отказа, – продолжал Филин, вынимая книгу и листая её, не глядя, – звучит так: «Благодарю за честь, многоуважаемый Хозяин Глубин, но моя стезя ныне пролегает по берегу сухому, а стопы мои тяжки для вашей хрустальной сени. Да не оскудеет щедрость вод твоих, и да пребудут твои запасы пива да браги неистощимы». Ключевые моменты: подчёркнутое уважение, ссылка на собственную неготовность или несоответствие, пожелание благополучия его хозяйству. И обязательное упоминание алкоголя. Они это любят.

Маруся, сидевшая с другой стороны, прошептала Вере:

– Слышала историю, как один студент-оборотень сказал просто «не хочу». Его неделю потом вылавливали из озера, и он откашливался тиной.

Филин, казалось, услышал шёпот. Его огромные глаза за очками уставились на их ряд.

– Пункт второй: Леший. С ним проще, но опаснее в долгосрочной перспективе. Если вы заблудились в его владениях, нельзя говорить: «Я потерялся». Нужно сказать: «Зашёл в гости, да путь-дорожка запутала, не укажешь ли, хозяин, где тут тропа к людям?» Леший обожает, когда признают его власть. Может, и выведет. А если повезёт, ещё и подарок вручит – гриб-боровик, который указывает дорогу к кладу. Или к пропасти. Как повезёт.

Так прошла неделя. Расписание Веры было адской смесью высокой теории и абсурдной практики.

Предмет: «Топография Не-Мест».

Преподаватель – сухопарый, вечно встревоженный мужчина по имени Тень-На-Стене. Он объяснял, как ориентироваться в местах, где север может быть внизу, а время течёт боком.

– Вот смотрите, – его тень на стене отделилась и стала показывать на карте, вышитой на гобелене из паутины, – здесь, в Урочище Спящих Эхо, шаг влево – и ты в прошлогоднем сне соседа. Шаг вправо – попадаешь в завтрашний кошмар незнакомца. Ваша задача – идти посередине, ориентируясь на сердцебиение местных камней. Они бьются раз в сто лет, так что придётся подождать.

Предмет: «Кулинарная магия для начинающих стражей».

Его вела круглая, розовощёкая Бабка-Повитуха, которая на самом деле была специалистом по «рождению» правильных настроений у путников.

– Каша-забудуха, – наставляла она, помешивая в котле что-то дымящееся и фиолетовое, – варится на воде из семи родников, с добавлением мха забвения и щепотки соли из слёз радости. Переборщишь со мхом – путник забудет, как дышать. Недобор – будет помнить все свои беды так ярко, что сойдёт с ума. Главное – помешивать против часовой стрелки, думая о светлом прошлом. О своём, милки, не о его!

Вера стояла у своего котла, пытаясь заставить воду из странного синего родника (который, как оказалось, был источником «тихой грусти») закипеть, просто думая о чём-то светлом. Проблема была в том, что её самое светлое воспоминание – то самое мороженое – было выхолощено. Она представляла его изо всех сил, но внутри была лишь пустая рама от картины. Её каша в итоге получилась пресной и вызывала лёгкую меланхолию, а не здоровое забвение.

Но самым унизительным оказался практикум по «Основам устрашения и авторитета» под руководством самой Бабы-Ежки. Занятие проходило на заднем дворе «Сторожевой Заставы», на поляне, уставленной… пеньками. Но не простыми. Это были тренировочные «пеньки-пугалки». Каждый из них был оживлённым магическим артефактом, имитирующим самого глупого, настырного и трусливого путника – того, кого нельзя впускать, но которого нужно отпугивать без применения серьёзной силы.

– Ваша задача, – гремела Ежка, расхаживая перед шеренгой студентов, – не убить. Не покалечить. А напугать. Чётко, убедительно, с первого раза. Используйте взгляд, интонацию, позу. Заложите в свою команду частицу своего веления. Пенёк должен дрогнуть, поникнуть, ощутить непреодолимое желание быть где угодно, но только не здесь. Марена! Покажи класс!

Марена, с холодным презрением глядя на назначенный ей пенёк, сделала шаг вперёд. Она не кричала. Она даже не повышала голос. Она просто выпрямилась, и её лицо стало маской ледяной, древней власти. Она смотрела на пенёк, и её глаза, казалось, темнели, становясь бездонными, как лесная чаща в полночь. Когда она заговорила, её голос приобрёл металлический, резонирующий оттенок, словно в нём звучали голоса всех её предков-Яг.