Зои Махт – Пепел внутри нас (страница 4)

Будучи не в силах терпеть постоянную тоску, я удалила все наши с ним совместные фотографии. В память о нём у меня осталась только безразмерная толстовка с капюшоном, которую я иногда брала у него без спроса и выбросить которую у меня так и не поднялась рука. Она стала последним напоминанием о том, что брат вообще когда-то существовал в моей жизни.

То ли последующая череда отказов в найме на работу, то ли исчезновение Лиама подтолкнули мою мать к краю. Никто не хотел иметь дело ни с так называемой убийцей, ни с матерью убийцы. Наша семья стала постыдным пятном на репутации Розенгейта.

Всего за год её глаза потускнели, и она потеряла себя в попытках найти утешение в алкоголе и таблетках. Вторая половина накоплений, так же, как и первая, была потрачена не по назначению. Как ни грустно это осознавать, но впоследствии она стала для меня всего лишь незнакомой, вечно обдолбанной женщиной, с которой я была вынуждена жить под одной крышей вплоть до совершеннолетия. Только бабушка, умершая всего несколько лет назад, немного спасала ситуацию.

Надеюсь, мой брат был в лучшем месте.

Сначала я хотела помочь маме, действительно хотела, – и дело даже не в том, что я не знала как. Для меня стало полной неожиданностью то, насколько дружно дети и даже некоторые учителя поддержали семью того пострадавшего, якобы от рук кого-то из моей семьи, человека.

Руперт был мерзким человеком, и никто его не любил. Основная причина, вероятно, в том, что сын этого мужчины, Макс, был настоящей звездой школы. Так бывает, если ты дважды выводишь мужскую баскетбольную команду в полуфинал национального чемпионата и, ко всему прочему, выглядишь как ходячая влажная мечта девочек-подростков. А я, чего уж скрывать, в то время как раз относилась к этим самым девочкам.

Столкновение с его непререкаемым авторитетом стало жёстким испытанием для моей способности принимать удары. Отныне сам факт моего существования гарантировал мне получение незабываемого опыта травли и осуждения в стенах школы.

Я стала изгоем, прокажённой.

Постепенно одноклассники перестали разговаривать со мной без веского повода. Не сосчитать, сколько раз меня запирали в кабинетах или кладовых, так что я была вынуждена ночевать прямо там. Такое же бесчисленное количество раз были испорчены мои волосы и одежда. Я больше никогда не пользовалась своим шкафчиком, поскольку он превратился в местный филиал мусорки.

Но я терпела и молчала. Уродливая россыпь неровных бледных шрамов разных форм и размеров на руках и ногах каждый день напоминает мне о том, что случается с детьми, которые пытаются найти помощь у взрослых.

На меня давили со всех сторон. Каждый аспект моей жизни был погнут или сломан руками людей, не понимающих, где заканчивается детская шалость и начинается настоящее преступление. Чужая прихоть оставила тысячи трещин и синяков даже на моей душе.

Я ненавижу людей.

И всё же моя профессия физиотерапевта обязывает меня помогать им. Возможно, это мой способ доказать миру, что я чего-то стою – несмотря на презрение и унижение, с которыми столкнулась в прошлом. А может, это всего лишь попытка вернуть себе контроль и избавиться от ненавистного чувства беспомощности. Мне просто хочется верить, что все испытания, через которые я прошла, имеют хоть какой-то смысл.

Я до сих пор не уверена, кому в те годы пришлось тяжелее – мне или моей дражайшей родительнице. Она с легкостью могла забыться в любое время. Мне же приходилось проживать каждый момент в ясном сознании, и все те вещи, которые происходили вокруг, навсегда отпечатались в моей памяти.

Спустя несколько месяцев, когда Макс Богер окончил школу и покинул наш славный городок, повсеместное издательство надо мной не прекратилось, но заметно ослабло. В любом случае, к тому моменту даже малейший намёк на непрошенное внимание в мою сторону вызывал у меня сильное желание забиться в самый тёмный и пыльный угол.

Уже тогда мне пришлось найти работу, чтобы не зависеть от витающей в облаках матери. Многие подростки подрабатывали официантами, в то время как для меня эта опция была недоступна. Один лишь ворчливый мистер Фостер разрешал мне иногда отвечать на звонки и брать деньги с клиентов его автомастерской, хотя его и бесило, что я вечно разглядывала внутренности двигателя или залазила под эстакаду, когда думала, что меня никто не видит.

Было чудом, что я вообще смогла поступить в колледж, учитывая, что я оказалась на обочине всей школьной внеурочной деятельности и не могла предоставить комиссии менее убогое резюме.

Без денег и связей я без оглядки сбежала из родного города, который когда-то считала лучшим местом на Земле, отрастила и покрасила свои вдоль и поперек измученные волосы, и, в конце концов, получила приличное образование.

Господи, я даже взяла фамилию своего отца, ту, которую в полубреду назвала мне мать. Почему же я не чувствую себя лучше? Неужели я никогда не выберусь из тисков постоянного страха, в которых однажды оказалась?

Мимолетная эйфория от чувства свободы давно прошла, и я снова осталась наедине с мерзкой липкой тревожностью. Что бы я ни делала, это невыносимое, не исчезающее дольше чем на несколько часов, сверлящее чувство в животе продолжает меня мучать.

С того момента, как я обосновалась на раскладушке у Райана, моих сил хватает только на поддержание стабильной мозговой активности. Я не перестаю думать о том, что я сделала не так? Что во мне побуждает людей вытирать об меня ноги? Даже строгие рамки, в которые я загоняю всё своё существование уже много лет, не способны полностью защитить меня от чужого пренебрежения.

Мысли о человеке, с которым я жила до недавнего времени и вовсе вызывают во мне неконтролируемую ментальную диарею.

Последние дни наших догорающих отношений были наполнены не только повторением и зубрёжкой: я анализировала каждое действие Итана на протяжении наших отношений и поражалась своей наивности. Или тупости. Называйте, как хотите.

Когда мы познакомились, Итан был моей полной противоположностью – улыбчивый и обаятельный. Он заканчивал ординатуру по хирургии, но всегда находил время для того, чтобы окружить меня своим вниманием. Он был воплощением хорошего парня.

Никто до него не ухлёстывал за мной так настойчиво, и я могу это понять. Взгляд «не подходи ко мне нахрен, если не хочешь долго и нудно разбираться с этим ёбаным беспорядком в моей голове» отпугивал почти всех желающих, если таковые и находились. Тех, кто шёл против инстинкта самосохранения, я добивала всегда собранными волосами, заклеенными скотчем очками, дешёвой одеждой из секонд-хенда и полным отсутствием косметики.

Итан же словно с луны свалился и не замечал моих вопиющих недостатков. Должно ли было это меня насторожить? Само собой разумеется. Показалось ли мне это хоть чуточку подозрительным? Ответом послужит большое и жирное «нет».

Мои подростковые годы даже с огромной натяжкой трудно назвать счастливыми, так что неудивительно, что я отдала всю себя первому человеку, пробившего мою защиту. Мне было это необходимо – снова почувствовать себя нужной. Ощутить стабильность.

Пусть он и не обладал чрезмерно эффектной физической формой, но его смуглая кожа, очаровательные черты лица и всегда аккуратный внешний вид давали фору многим и многим мужчинам. При первой встрече я сравнила его с Саймоном Бассетом из первого сезона сериала «Бриджертоны», даже не догадываясь, что необъяснимая агрессия персонажа тоже идёт в комплекте с Итаном.

Это глупо, но я просто хотела быть кому-то нужной в этом огромном чужом городе. Я устала справляться со всем в одиночку. Это не было похоже на любовь, которую я однажды испытывала к Максу Богеру, будь он неладен, но, тем не менее, каждую свободную минуту, которую не сжирало обучение в колледже, я посвящала Итану.

Уже через месяц знакомства Итан настоял на том, чтобы я переехала к нему из крошечной комнаты общежития, подальше от странной неразговорчивой соседки Мары, которая, казалось, любой ценой избегала встречи с шампунем.

Почти неосознанно я вцепилась в Итана как в свой последний шанс на лучшую жизнь – такую, где я не одинока и мне больше не нужно беспокоиться о том, хватит ли у меня денег и еды на следующую неделю. Немного расчётливо, знаю.

Итан казался старомодным мужчиной, поскольку я отчётливо чувствовала его восторг от моей скромности, которую я искусственно культивировала и использовала как способ слиться с толпой. И я почти идеально справлялась с ролью кроткой девушки, которая не ищет неприятностей. Иногда, конечно, бывали случаи, когда моя истинная природа выглядывала наружу, но тогда Итан злился и быстро напоминал мне о моих собственных ограничениях. И он был прав – я не хотела лишаться той спокойной жизни, которую наконец-то обрела.

Теоретически я смогла бы простить ему измену. Или заставить себя поверить, что простила. Вот только ни в какой теории я не учитывала, что этот кусок дерьма поднимет на меня руку. В тот момент прошлое захлестнуло меня так сильно, что бегство стало единственной верной реакцией на происходящее. Ни за что на свете я не собиралась снова становиться грушей для битья.

Я коллекционировала красные флаги в поведении Итана, но предпочитала их игнорировать. Не могу сказать, что решение уйти от него стало внезапным прозрением. Ушиб плеча, рассечённая губа и огромный синяк на лице просто ускорили процесс принятия решения.