Злата Ионова – Ведьма на минималках (страница 5)
— Я жду, Миранда, — голос профессора стал ещё холоднее. — Время идёт. Аудитория не обязана ждать, пока вы соберётесь с мыслями.
Она открыла рот, чтобы сказать хоть что-то, хоть одну статью, хоть одно слово, которое могло бы её спасти, но горло перехватило. Она чувствовала себя так, будто стоит на сцене перед тысячами зрителей, а текст пьесы вылетел из головы начисто. Пальцы дрожали, в висках пульсировала кровь.
— Статья 32, пункт 4, — вдруг раздался голос откуда-то слева. Низкий, спокойный, уверенный — как якорь, брошенный в бушующее море. — При угрозе жизни пациента, если его состояние не позволяет выразить волю, или если психическое расстройство делает его неспособным адекватно оценивать ситуацию. Также при эпидемиях и чрезвычайных ситуациях. Согласно приказу Минздрава № 566н, перечень показаний утверждён дополнительно.
Миранда повернула голову. За третьей партой, у самого окна, сидел парень, которого она раньше не замечала. Точнее, она видела его краем глаза, но он был из тех, кто умеет оставаться в тени, растворяться в фоне. Тёмные, чуть вьющиеся волосы, высокие скулы, глаза цвета холодного ореха — в них не было ни насмешки, ни жалости. Он смотрел прямо на неё, и в его взгляде читалось что-то странное: смесь спокойного равнодушия и едва заметного интереса. На его губах играла лёгкая, почти неуловимая улыбка — не издёвка, скорее любопытство.
Профессор Аркадий Семёнович удивлённо хмыкнул, поправил очки и на мгновение задержал взгляд на парне:
— Хм. Правильно. Совершенно верно. Статья 32, пункт 4. Вы, молодой человек, подготовились. Как вас зовут?
— Глеб Воронцов, — ответил тот ровным тоном, не повышая голоса, но в тишине аудитории его слова прозвучали отчётливо, как удар камертона.
— Отлично, Воронцов. Вижу, кто-то читал не только конспекты, но и первоисточники. Садитесь, Миранда. И запомните: на экзамене подсказок не будет.
Миранда опустилась на стул, чувствуя, как дрожат пальцы, как сердце колотится где-то в горле. Она не знала, что её спасло больше: то, что Глеб ответил за неё, или то, что когда он говорил, она не услышала в его голове
За весь день она впервые столкнулась с человеком, чей внутренний голос молчал. Это было пугающе. И одновременно — до дрожи, до мурашек по позвоночнику — интригующе.
— Мне будет чрезвычайно интересно, — произнес преподаватель, ставя галочку в журнале напротив её фамилии. Он сделал это демонстративно медленно, как будто подчёркивая, что отметка была скорее актом милосердия, чем признанием заслуг. — Как же вы сдадите у меня экзамен, если даже базовые понятия не укладываются в голове? Готовьтесь. Или готовьтесь к пересдаче. Время до сессии летит быстрее, чем вы думаете.
Взрыв сдержанного смеха и шепота за спиной обжёг её сильнее любого упрека. Кто-то фыркнул, кто-то тихо перешёптывался, не скрывая насмешливых взглядов. Миранда не оборачивалась. Она слышала. Поток мыслей обрушился на неё, как град, как ледяные иглы, впивающиеся в кожу:
«Ну и тугодум… Как таких вообще берут в медицинский? Видно, по блату прошла…»
«Бедняга, сейчас расплачется. Хотя… может, она просто притворяется такой тупой, чтобы к ней снисходительнее относились? Хитрый ход…»
«Надо будет Воронцову сказать спасибо, что выручил. Хотя зачем ему это? Они знакомы, что ли?»
«Интересно, у неё есть парень? Такая забитая — наверное, нет. Может, подкатить? Но бесполезно, она же овощ…»
Это был не просто шум. Это был хор презрения, усугубляющий её собственный провал. Голоса переплетались, накладывались друг на друга, создавая какофонию, от которой у неё начинала раскалываться голова. Она зажмурилась на секунду, пытаясь отгородиться, возвести стену между собой и этим враждебным хором.
— А вы, Миранда, — не унимался профессор, видимо, решив добить её окончательно. — Какие выводы вы сделали из этой ситуации? — он скрестил руки на груди и выжидающе уставился на неё.
Она подняла глаза. В аудитории воцарилась звенящая тишина. Все ждали. Ждали, что она сейчас сорвётся, расплачется или просто промолчит, подтвердив их низкое мнение о ней.
Но в этот момент, в этой какофонии поверхностных суждений, как тонкий луч света в мутной воде, всплыла одна мысль. Она шла от заучки, сидевшего через парту, молодого человека с вечно всклокоченными волосами и очками с толстыми линзами. Его внутренний голос был лишён эмоций — лишь сухая констатация фактов, алгоритмов, цитат. Он не злорадствовал, не сочувствовал, он просто
«Неужели так трудно выучить эту главу? В ней всего лишь девятнадцать страниц основного учебника и шесть дополнительных статей. Легкотня. Оптимальное время для освоения материала — четыре часа и тридцать шесть минут, включая повторение. Нужно лишь знать, что именно цитировать… а вот, кстати, в приказе № 566н есть прямое указание на…»
И мысли хлынули потоком — чёткие, структурированные, как компьютерная программа. Миранда не знала, откуда взялся этот импульс. Может быть, отчаяние разорвало последнюю преграду, может быть, её дар впервые сработал не как проклятие, а как орудие, но она вдруг
И, поддавшись этому импульсу, почти не осознавая, что делает, Миранда открыла рот. Её голос прозвучал глухо, неуверенно в начале, но с каждым словом становился твёрже:
— Психиатрическая помощь оказывается при добровольном обращении лица… или с его письменного согласия, а также с согласия его законных представителей… за исключением случаев, когда к данному лицу будут применены принудительные меры медицинского характера по основаниям, предусмотренным законом… — она сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло. — В соответствии с приказом Минздрава № 566н от 2021 года, недобровольная госпитализация допускается при наличии психического расстройства, которое делает лицо опасным для себя или окружающих, либо если без лечения его психическое состояние ухудшится до критического уровня. А также в случаях особо опасных инфекций и при чрезвычайных ситуациях, когда пациент не может дать согласие по объективным причинам.
В аудитории повисла абсолютная тишина. Такая глубокая, что стало слышно, как за окном шуршит ветер, гоняя сухие листья по бетонной стене. Кто-то перестал дышать, кто-то замер с открытым ртом. Профессор медленно опустил журнал и уставился на неё с выражением, в котором смешались удивление, недоверие и даже лёгкий испуг, будто он увидел привидение.
— Понятия не имею, как вы вспомнили такое, — произнес он наконец, изучающе глядя на неё поверх очков. Его голос потерял прежнюю ледяную твёрдость, в нём появилась осторожная нотка. — Вроде бы вы никуда не подглядывали, шпаргалок у вас нет… Интересно.
Он замолчал, и в тишине снова зашушукались, но теперь это было иное перешёптывание — смесь удивления и недоумения.
«Откуда она это взяла? Только что ничего не знала, а тут — как по учебнику…»
«Может, она просто прикалывалась? Играла дурочку?»
— Ладно, — произнёс профессор, возвращая себе невозмутимый вид, хотя в голосе всё ещё чувствовалась лёгкая растерянность. — На следующей неделе я жду от вас полноценный доклад по теме недобровольной госпитализации. С разбором конкретных клинических случаев из практики. Без сюрпризов, без импровизации. Готовьтесь. А вы, Воронцов, после пары задержитесь.
Глеб коротко кивнул, не выражая ни удивления, ни беспокойства. Его лицо оставалось бесстрастным, как у статуи. Прозвенел звонок — пронзительный, резкий, режущий по ушам, — словно освобождая Миранду из западни. Она схватила сумку и выскочила в коридор, не видя ничего перед собой. Кровь стучала в ушах, ладони тряслись, в груди клокотало странное, почти болезненное возбуждение.
Позади снова покатился волной смех, уже откровеннее, с издевкой. Кто-то сказал, нарочито громко, чтобы она услышала:
— Ну что, вызубрила одно предложение, повезло просто.
Другой голос, визгливый и противный, подхватил:
— Да она просто повторила то, что Воронцов сказал. Паразитка.
Она вылетела из аудитории, даже не взглянув на ухмыляющиеся лица сокурсников. Дверь за ней захлопнулась с глухим, приглушённым стуком, отсекая презрительный шепот, смешки и тот липкий, унизительный стыд, который всё ещё горел на щеках. Она шла быстро, почти бежала, не разбирая дороги, слепо огибая редкие фигуры в коридоре.
Ноги сами несли её вперёд, к лестнице, к выходу — туда, где было меньше людей, где можно было перевести дыхание. Но тело двигалось на автомате, пока мысли метались в голове, как обезумевшие птицы в тесной клетке.