Злата Ионова – Ведьма на минималках (страница 7)
— Бедняжка, — подхватил другой голос, с притворным сочувствием.
«Я вас слышу, — сжала зубы Миранда. — Я вас всех слышу. Вы думаете, что вы умные? Вы думаете, что вы лучше? Да вы такие же пустые, как и ваши мысли…»
Она остановилась посередине коридора, чувствуя, как гнев и стыд борются внутри неё. Женский туалет был отрезан для неё. Но были и другие варианты. Её взгляд упал на неприметную дверь чуть левее — мужской туалет. Обычно он пустовал в это время дня. Она знала это по своему дару: она постоянно чувствовала, кто где находится, даже не задумываясь об этом. Мужская комната была недоступна для большинства студентов в этот час — она была расположена в тупиковом коридоре, куда редко заходили.
Миранда на секунду закрыла глаза, отключив зрение, и прислушалась. Она расширила чувствительность своего дара, как радар, сканируя пространство за дверью. Ни единой мыслительной волны. Ни шепота, ни внутреннего монолога, ни даже скучающего перебирания в памяти строчек из песен. Полная ментальная тишина.
Она открыла глаза, быстро оглянулась по сторонам — никого поблизости. Ей повезло. Или, может быть, день наконец-то решил проявить милосердие.
Она двинулась к двери мужского туалета, стараясь не хромать слишком заметно. Дёрнула ручку — дверь поддалась. Она скользнула внутрь, как тень, и захлопнула её за собой, прислонив к двери свой мокрый, тяжёлый рюкзак, чтобы никто не вошёл случайно.
Кафельное помещение было пустым и ярко освещённым — белый, стерильный свет люминесцентных ламп отражался от гладких стен, создавая ощущение стерильной, холодной чистоты. Три кабинки, две раковины, небольшое зеркало над ними. И никого.
Миранда облокотилась на раковину, глядя в зеркало на своё отражение, и вздрогнула от того, что увидела. Бледное, испуганное, мокрое лицо. Растрепавшиеся волосы, прилипшие к вискам. Глаза — красные, опухшие, с тёмными кругами под ними. На джинсах расплывалось огромное тёмное пятно, которое уже начало подсыхать по краям, оставляя жёлтый, некрасивый след. От неё пахло чаем — терпким, горьковатым, почти лекарственным.
— Как же я до такого докатилась? — прошептала она, разглядывая себя. — Я — будущий врач. Я должна спасать жизни. А я стою в мужском туалете, мокрая и грязная, и не могу даже пройти мимо компании идиоток, потому что они меня высмеют.
Она закрыла глаза, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. Слёзы жгли веки, и одна из них — предательская, горячая — скатилась по щеке, оставляя мокрый след. Она смахнула её дрожащей рукой, но следующая уже катилась следом.
— Ты сильная, — прошептала она, пытаясь придать голосу твёрдость. — Ты справишься. Это просто день. Просто плохой день. У всех бывают плохие дни.
Но слёзы всё текли и текли — тихие, беззвучные, без истерики, просто ручейки бессильной ярости и обиды. Она оплакивала не чай и не испорченную куртку. Она оплакивала себя. Свою жизнь. Свой дар. Своё одиночество. Этот чёртов круг, из которого она никак не могла выбраться.
— Я не хочу быть такой, — прошептала она в пустоту. — Я не хочу слышать их. Я не хочу видеть сны. Я не хочу… — она запнулась, и голос сорвался. — Я просто хочу быть нормальной. Обычной. Как все.
Она зажмурилась, сжимая пальцами край раковины так сильно, что костяшки побелели. Тишина вокруг была абсолютной — только её дыхание и тихий гул вентиляции. Ментальная тишина за дверью тоже сохранялась. Она была в безопасности. Хотя бы на несколько мгновений.
Но это спокойствие оказалось обманчивым. Потому что именно тогда, когда она уже почти успокоилась, когда слёзы начали иссякать, а дыхание выравниваться, она услышала его.
Не мысль. Нет. Мысли бы она уловила мгновенно. Это было что-то другое. Тихий, едва уловимый шорох. Где-то за её спиной, ближе к кабинкам.
Миранда замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось с удвоенной силой.
Но шорох повторился. На этот раз отчётливее — скрип двери одной из кабинок, медленно открывающейся.
3 Глава. Инцидент.
Дверь, заблокированная тяжелым мокрым рюкзаком, создавала иллюзию безопасности. Хрупкую, тонкую, как паутина, но жизненно необходимую. Миранда стояла, обхватив холодную керамику раковины побелевшими пальцами, и смотрела в зеркало. На её отражение накладывались два слоя реальности: внешняя — девушка с растрепанными волосами, прилипшими к влажным вискам, в джинсах и куртке, покрытых темными, липкими разводами сладкого чая; и внутренняя — поле боя, усеянное обломками чужих мыслей, насмешек и её собственного, въевшегося в подкорку стыда.
Она опустила взгляд на вещи. Дорогая, бережно выбранная сумка, подарок родителей на поступление, теперь отвратительно пахла дешёвым чаем и была покрыта липкой, противной пленкой. Джинсы, только что чистые и отглаженные, впитывали коричневую влагу, оставляя некрасивые разводы, похожие на карту неизведанной страны. Рубашка под курткой тоже, наверное, промокла — она чувствовала, как холодная сырость прилипает к коже, вызывая дрожь.
Всё нужно было срочно застирать, отдраить, вернуть в состояние нормальности. В голове застревала навязчивая, механическая мысль:
Главная мысль прорвалась глубже, острая и безжалостная в своей простоте. Она смотрела на коричневые разводы на синей ткани и вдруг с абсолютной, почти пугающей ясностью поняла:
«Я — вот эти джинсы».
Она пропитана чужим. Чужими суждениями, чужими страхами, чужим смехом, чужими знаниями, которые она, как воровка, выхватывала из голов того заучки, чтобы спасти свою шкуру. Её собственное «я», чистое когда-то, теперь было запачкано, залито этим липким, сладковатым сиропом постороннего внутреннего мира. Каждое слово, которое она услышала за сегодня, оставило свой след. Каждая мысль, которую она приняла за свою, осела на её душе грязным налётом.
И от этого нельзя было просто отряхнуться. Это нужно было отстирывать. С большим трудом, с едкими средствами, с повторными замачиваниями. Возможно, некоторые пятна — особенно едкие насмешки или особенно громкие чужие страхи — уже въелись навсегда, оставив несмываемый, тёмный след на том, что когда-то было её чистым разумом.
Она закрыла глаза, пытаясь собрать себя по кусочкам, как рассыпавшуюся мозаику. Внутри царил хаос. Обрывки лекции по праву смешивались с ядовитым шепотом одногруппников, механический голос заучки, ощущение падения, звон стекла, острый, терпкий запах чая. Всё это кружилось в голове, создавая какофонию, от которой начинала пульсировать боль в висках.
Шаг первый: изоляция. Она здесь. Физически одна. Ментально… она прислушалась. За дверью — глухой гул мыслей из коридора, но он был приглушен, почти неразличим. Хорошо. Она в безопасности. Хотя бы на несколько минут.
Шаг второй: оценка повреждений. Физические: ушибленная лодыжка (пульсирует, но, кажется, не перелом — она осторожно пошевелила стопой, и боль была терпимой), мокрая одежда, грязная сумка. Психологические: унижение, паника, острое, почти физическое ощущение себя как губки, впитавшей всю грязь окружения.
Шаг третий: неотложные действия. Нужно отжать одежду, убрать хотя бы часть влаги. Позже — бежать домой, переодеться, заняться стиркой.
Но был ещё шаг ноль. Фундаментальный, глубинный шаг, который она всегда пропускала. Признать, что это не её вина. Вина не в том, что она упала. Вина не в проклятом даре. Вина не в том, что она не знала статей закона. Вина в том, что мир так шумен внутри. Но принять это было невозможно. Легче было винить себя — за неловкость, за непонимание права, за то, что вообще родилась такой.
Она глубоко, с дрожью, вдохнула и открыла глаза. В зеркале по-прежнему смотрела на неё испачканная девушка. Но теперь в её взгляде, помимо жалости и усталости, появилось что-то другое. Решимость ремесленника, берущегося за испорченную, но ценную вещь. Да, её нужно отмыть. Да, это долго и больно. Но это
Она расстегнула куртку, сняла её и принялась выжимать над раковиной, наблюдая, как коричневая жидкость стекает в слив с тихим, почти музыкальным журчанием. Каждая капля — как будто капля чужого навязчивого шума. Она не могла отстирать свой разум хозяйственным мылом. Но, возможно, дисциплина учёбы, тишина библиотек, ясные логические конструкции медицины станут для неё тем самым щелочным раствором, который постепенно, шаг за шагом, поможет отбелить её собственную душу от чужих следов.
Она выжимала ткань, чувствуя, как вода стекает по пальцам, оставляя липкий след. Рюкзак у двери по-прежнему молчал, надёжно блокируя вход. У неё было ещё несколько минут тишины, купленных этой нелепой баррикадой. Несколько минут, чтобы перестать быть просто испачканной тряпкой и снова начать быть Мирандой. Пусть запачканной, пусть в мужском туалете, пусть с трясущимися руками — но собой.
Она выпрямила спину и принялась методично, с почти хирургической точностью, отжимать подол джинсов. Каждое движение — выверенное, спокойное, как будто она накладывала швы. Это помогало. Дисциплина тела успокаивала разум.