Злата Ионова – Ведьма на минималках (страница 4)

Её одногруппники, по мере знакомства, оказались действительно разносторонними личностями, если рассматривать их внешнюю, отполированную оболочку. У каждого был свой набор хобби: кто-то профессионально занимался музыкой, играя по ночам в полуподвальных клубах; кто-то увлекался экстремальным спортом, рискуя шеей на горных склонах; кто-то писал стихи, которые никогда никому не показывал. У каждого клубились сложные, запутанные отношения с семьёй или партнёрами, полные недоговорённостей и старых обид. И у каждого, на словах, имелся возвышенный стимул к учебе: «спасать жизни», «быть как дед-хирург», «добиться успеха, чтобы мама гордилась».

Но Миранда слышала правду. И она была куда прозаичнее.

«Спасать жизни? Да я просто хочу, чтобы батя наконец заткнулся и перестал называть меня неудачником».

«Стать как дед? Он умер от рака, потому что врачи просрали диагноз. Я им всем докажу. Все они — бездари».

«Успех… да пофиг на успех. Просто в медицине много бабок, если знать, где урвать».

Постепенно, вынужденно, как человек, строящий плот посреди океана, Миранда завела вокруг себя некое подобие комфортного круга общения. Это были люди, чей ментальный «шум» был чуть менее агрессивным, чьи мысли несли хоть крупицы искреннего интереса к науке, а не только к социальным играм. С ними можно было обсуждать задачи, делить булку в столовой, даже вместе готовиться к семинарам. Но довериться им полностью? Это было невозможно. Потому что она постоянно существовала в жуткой двойственности: они говорили одно, а она слышала — знала — совершенно другое.

— Миранда, привет! Как дела с латынью? — улыбнулась кудрявая Ирина, подсаживаясь за стол в столовой. Её глаза светились доброжелательностью, голос был мягким и располагающим.

— Сносно, — ответила Миранда, откусывая булку. А в ушах уже звенело: «Только бы она не попросила помочь. У меня самой голова пухнет от этих склонений. Хотя… может, она тупее меня, тогда я буду выглядеть умнее на фоне неё».

И так было со всеми подряд. Комплименты, за которыми скрывалась зависть. Согласие, подпитанное страхом конфликта. Обещания помочь, за которыми маячила лень или холодный расчёт. Эта пропасть между произнесённым и пронесённым в уме стала для Миранды основным ландшафтом общения. Она жила в мире, где каждый разговор был двойным дном, где каждое слово требовало расшифровки.

Она начала вести особую тетрадь. Внешне — обычные конспекты по анатомии, исписанные мелким, аккуратным почерком. Но на полях, особым, только ей понятным шифром, она делала пометки. Не о болезнях и симптомах, а о людях. «Л. — льстит для выгоды, боится одиночества. Разорвать контакт, если попросит взаймы». «С. — агрессия маскирует неуверенность в знаниях. Держаться на расстоянии, может подставить на экзамене». «К. — альтруизм искренен на 70%, 30% — желание выглядеть лучше в глазах куратора. Можно доверять частично». Она оценивала не диагнозы, а характеры, составляя безжалостную карту надежности, лицемерия и истинных мотивов. Эта тетрадь была её щитом и компасом в мире двусмысленностей. Внутренний титульный лист гласил: «Карта лжи».

Что касалось самой учёбы, то и здесь царил разлад. Профильные предметы — основы анатомии, введение в гистологию, латинский язык — захватывали её полностью. Здесь была логика, структура, ясная цель. Каждая кость, каждый термин были кирпичиком в здании её будущего спасения. Она погружалась в них с жадностью утопающего, находя в сложных схемах и заумной номенклатуре долгожданное убежище от хаоса мыслей. Когда пальцы касались холодного пластика муляжей, когда она произносила вслух названия мышц и нервов, мир вокруг затихал. Чужие мысли отступали, становясь лишь далёким, неважным гулом.

— Невероятно, как ты это запоминаешь, — восхищённо прошептал однажды Вова, парень с вечно растрёпанными волосами и добрыми глазами. Он искренне мучился с латынью, и его мысли были, как открытая книга: «Мне никогда не выучить это. Почему она такая быстрая? Может, спросить, как она это делает? Нет, неудобно. Она подумает, что я тупой».

— Просто повторяю, как мантру, — улыбнулась Миранда. — Попробуй ритмизировать. Не «musculus deltoideus», а «му-ску-лус дель-то-и-де-ус». Как стихотворение.

Вова посмотрел на неё с такой благодарностью, что у Миранды на секунду кольнуло в груди. Он был одним из немногих, чья ментальная волна была тёплой, почти невесомой. Почти.

Но параллельно существовал другой, враждебный учебный мир. Общеобразовательные предметы, которые втиснули в расписание первого курса: физика, химия в её самом теоретическом аспекте, социология, экономика, философия. И проходили эти пары, что было особой иронией, не в уютных аудиториях медицинского корпуса с их привычным запахом антисептика, а в мрачноватом, чужом юридическом корпусе. Каменные стены, пахнущие старыми книгами, пылью и формальдегидом, казались ей символичными. Эти дисциплины требовали не заучивания, а обсуждения, дискуссий, умения слышать и формулировать. А это было для Миранды пыткой.

Проблемы с общением, тянущиеся ещё со школы, здесь вышли на новый, изощрённый уровень. Как можно участвовать в семинаре по философии о природе сознания, когда ты буквально слышишь, как сокурсник, горячо спорящий о Канте, на самом деле думает о вчерашней вечеринке? Как концентрироваться на законах термодинамики, когда от студента рядом волнами исходит паническая мысль о несделанном долге?

— Да вы послушайте, — вещал с трибуны кудрявый Игорь, размахивая руками. — Субъективный идеализм Беркли утверждает, что существовать — значит быть воспринимаемым! Это революция в мышлении!

«Боже, я выгляжу идиотом? Они смотрят на меня? Почему препод так странно хмыкнул? Надо быстрее закончить и сесть. Чёрт, я не такую цитату привёл, кажется…» — его мысли метались, как испуганные птицы.

Эти предметы, лишённые для неё спасительной конкретики медицины, превращались в какофонию, где голос преподавателя тонул в гуле сотен посторонних, не относящихся к делу внутренних монологов. У неё начинала раскалываться голова уже через двадцать минут после начала пары. Приходилось сжимать ручку так, что костяшки белели, и смотреть в одну точку, отсекая всё лишнее.

***

Юридический корпус. Аудитория 307. Третий этаж, длинный коридор с высокими окнами, выходящими на серую стену соседнего здания — безликий бетонный монолит, который, казалось, нарочно поставили здесь, чтобы лишить студентов последней надежды на солнечный свет. Внутри пахло старым деревом, мелом, вековой пылью и чужими проблемами — этот запах въедался в одежду, оставался на коже, напоминая о себе даже после пар. Именно здесь проходили пары по медицинскому праву — предмету, который, по идее, должен был быть близок будущим врачам, но на деле казался Миранде абсурдной, навязанной обязаловкой. Бюрократией, прикрытой красивыми словами.

Сегодняшняя тема звучала зловеще: «Правовые аспекты недобровольной госпитализации и принудительного лечения». Профессор Аркадий Семёнович, сухой, как гербарий, мужчина с вечно недовольным лицом и тонкими, бледными губами, буравил аудиторию ледяным взглядом. Он был из тех преподавателей, кто считал, что студенты обязаны знать всё ещё до того, как он откроет рот. Каждое его движение было выверенным: он поправлял очки кончиками пальцев, словно боялся испачкать стекла, перелистывал страницы журнала с брезгливым видом, будто прикасался к чему-то неприятному.

— Итак, — начал он, и его голос, скрипучий и монотонный, разнесся по аудитории, заставляя самых сонных вздрогнуть. — Мы переходим к одному из самых сложных и этически неоднозначных разделов. Недобровольная госпитализация. Кто может мне сказать, на каких основаниях закон позволяет нарушить волю пациента?

В аудитории повисла напряженная тишина. Студенты, которые ещё мгновение назад перешептывались и переписывались в телефонах, вдруг резко уставились в конспекты, делая вид, что поглощены изучением материала с невероятной интенсивностью. Миранда почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала этот взгляд профессора — он выбирал жертву.

— Миранда, — его голос резанул тишину, как скальпель, оставляя за собой ледяной след. — В каких случаях закон позволяет нарушить волю пациента и провести госпитализацию без его согласия?

Она замерла. Цифры, статьи, формулировки законов плясали перед глазами бессмысленным набором символов — они рассыпались, как карточный домик, стоило ей только попытаться ухватить их. Она знала, что где-то в учебнике это было написано. Она даже видела эту страницу мысленным взором, помнила шрифт, расположение абзацев, даже помарку на полях, сделанную ручкой. Но слова отказывались собираться в предложения. Они вязли в горле, как сухой песок.

— Э-э… при угрозе жизни… и если пациент не может… — начала она, чувствуя, как жар стыда поднимается от шеи к щекам, заливая лицо багровым румянцем. Ладони вспотели, ручка в пальцах стала скользкой.

— Не может что? — перебил профессор, и его бровь поползла вверх — медленно, издевательски. — Конкретнее, Миранда. Статья. Пункт. Условия. Я жду не общих фраз, а точных формулировок. Или вы думаете, что в суде будете говорить «э-э» и «ну, как бы»?

Вокруг зашушукались. Кто-то тихо хихикнул, кто-то сочувственно вздохнул, но большинство просто наблюдали с холодным любопытством — как зрители на арене, ожидающие финального удара. В её голову ворвался рой чужих мыслей, острых, как осколки стекла: