Злата Ионова – Ведьма на минималках (страница 3)
Они присматривались друг к другу. Эти юноши и девушки в новой, еще пахнущей магазином и крахмалом форме. Присматривались с хитринкой, с холодком, с наигранным, почти актерским интересом. Решения — «что именно сказать этому парню с накачанными плечами», «как отреагировать на ту блондинку в дорогих туфлях» — принимались за доли секунды, на лету, подчиняясь незримым, интуитивным алгоритмам статуса и симпатии. Каждый старательно лепил образ: уверенного всезнайки, беззаботной души компании, скромной, застенчивой умницы или крутого парня с района. Улыбки были слишком яркими, неестественными; смех — слишком громким и резким; а паузы в разговорах — слишком выверенными и расчетливыми.
И за этим тщательно выстроенным фасадом, этим шумным, пестрым карнавалом масок, в Мирандину голову врывался настоящий потоп. Невысказанный. Мутный. Тревожный.
Мысли плыли по её сознанию, как мутная река во время паводка, обнажая самую суть, ту грязь и мелочность, которые люди так старательно прячут.
«Боже, какой у меня идиотский вид? Надо было не надевать эту юбку…»
«О, вон та компания у окна, они точно будут главными. Надо втереться к ним. Сказать что-то умное. Что? Я ничего не помню! Ну, хоть что-нибудь…»
«Этот тип с ушами на меня смотрит. Смотрит! Какой ужас, он же прыщавый… Что ему надо? Отвали…»
«Только бы не спросили про прошлогоднюю химию. Я даже названия реактивов не помню. Позор…»
«Черт, опять эти прыщи на лбу. Они же видят. Все видят. Зря я вчера ела эту шоколадку…»
Страх быть непринятым, отчаянное, почти животное желание понравиться, неуверенность, замаскированная под лихую браваду, — всё это билось в такт учащенным, испуганным сердцам, создавая в голове Миранды оглушительный ментальный гул, от которого закладывало уши. Они боялись. Боялись провала, позора, одиночества. Боялись, что их истинное «я» увидят за маской. И этот страх — острый, кислый, липкий — был куда правдивее их выверенных, тренированных улыбок.
Миранда поняла это почти мгновенно, как только переступила порог. Её собственный, привычный ужас от вторжения чужих мыслей на секунду отступил перед горькой, почти циничной иронией открытия. Она стояла в сторонке, у самого входа, молча, подобно скале посреди бурного, но мелочного потока. Первоначальный, наивный порыв подружиться, завести хоть кого-то, хоть одну родственную душу в этом новом, незнакомом мире, медленно угасал, натыкаясь на ледяную стену сурового понимания. Она видела контингент. И он был удручающе, до тошноты предсказуем.
Парни, эти полумальчишки во взрослых телах, вели себя хуже невоспитанных детей на ярмарке тщеславия. Их ментальное пространство было забито примитивными, животными схемами доминирования и поиска быстрых, дешевых удовольствий. Сквозь лихую браваду о «вчерашней тусовке» и «крутых тачках» прорывалась одна навязчивая, скучная идея:
«Надо бы напиться сегодня. Да, точно. Пока родители не видят и куратор не приперся с проверкой. Где тут ближайший алкомаркет?»
Будущие врачи, чьим инструментом должна была стать трезвая голова, твердая рука и ясный ум, думали исключительно о сиюминутных плотских удовольствиях.
Девчонки же были поглощены другим, не менее утомительным спектаклем. Их мысли вились вокруг оценок не медицинских предметов, а друг друга — сравнение внешности, одежды, макияжа. Они искали своё место в новой, жесткой иерархии, высчитывая потенциальных подруг и врагов. Они рассматривали парней не как будущих коллег, а как сюжеты для своих будущих любовных драм, как трофеи.
«Интересно, он заметил меня? А тот, брюнет, смотрел в мою сторону? Надо сделать вид, что я случайно уронила ручку…»
«Я убью его, если он посмотрит на меня так ещё раз».
Это была чёткая фраза, как удар хлыста. Миранда вздрогнула и оглянулась. Все лица казались невинными. Но кто-то из них носил маску намного лучше остальных.
Мысли крутились вокруг возможности отношений, вокруг желания «стать для кого-то важной», быть избранной, замеченной. Это была тихая, но отчаянная ловля взглядов, бесконечный анализ чужих улыбок, планирование «случайных» встреч в коридоре.
И в этом гуле тщеславия, детского страха и бушующих гормонов о будущей учёбе, о той самой медицине, ради которой они все здесь, по идее, собрались, не вспомнил никто. Ни одной внятной мысли о предстоящих лекциях, о сложнейших предметах — анатомии, гистологии, физиологии, — о том, что ждет их в холодной анатомичке, где пахнет формалином и смертью. Это осознание стало для Миранды последней каплей, переполнившей чашу её терпения. Вступать в эту игру, пытаться пробиться сквозь эти наглухо закрытые, зацементированные масками, но при этом оглушительно кричащие внутри личности, было не просто бессмысленно. Это было саморазрушительно. Это значило добровольно погрузиться в ад, которого она и так едва избегала.
Она отступила еще на шаг, прижавшись лопатками к холодной, кафельной стене коридора, и сделала свой выбор. Лучше промолчать. Лучше остаться в этой спасительной тишине одиночества, чем погрузиться в тот шумный, фальшивый, мысленно откровенный кошмар, который эти люди с гордостью называли «общением».
Она будет наблюдать. Слушать не только то, что они говорят вслух, но и то, о чем кричат их мысли, разрывая тишину. И искать — не здесь, не среди этих карнавальных масок с их дешевыми страстями и пустыми амбициями, — а может быть, позже, в тишине университетской библиотеки, среди пыльных фолиантов, или в сосредоточенной, почти медитативной серьезности лаборатории, того единственного человека, чьи мысли, возможно, будут молчать о ерунде и говорить о деле.
Так и стояла она, прижавшись спиной к прохладной плитке, островком молчания в бурлящем море фальши и первобытных инстинктов. Шум голосов и хаос мыслей сливались в единый оглушительный, давящий на виски гул, но в её душе, сквозь отвращение и разочарование, медленно, но верно кристаллизовалось холодное, твёрдое, как алмаз, решение.
«Пусть, — подумала она, наблюдая, как будущие «коллеги» обмениваются пустыми шутками и оценивающими взглядами. — Пусть их мысли ломятся в мою голову, как пьяная, ревущая орда. Пусть этот шум, эта мелочность, эта детская игра в серьёзных людей становится моим ежедневным адом. Я это переживу».
Она закрыла глаза на мгновение, отсекая визуальный ряд, и в темноте её внутреннего взора возник образ. Не этот шумный, пахнущий потом и дешевыми духами коридор. Не надутые важностью мальчики и хихикающие девчонки. А тихая, залитая теплым светом больничная палата. Человек, склонившийся над страдающим телом, сосредоточенный и спокойный. Сосредоточенное, уставшее, но ясное лицо в свете настольной лампы над раскрытым учебником. Она мысленно перешагнула через годы, через эту шелуху, которая окружала её сейчас.
«Я всё вытерплю, — повторила она про себя, и в этой фразе не было мольбы или надежды. Это был обет. Железная, закалённая годами страданий решимость. — Я закончу этот университет. Стану врачом».
И тогда, в этом простом и ясном залоге, открылся новый, неожиданный, глубинный смысл её проклятия. Дар, который всегда был лишь источником непрекращающейся боли и изоляции, внезапно обрёл высшую, благородную цель. Потому что она видела не просто мысли. Она видела *боль*. Настоящую. Она видела страх, неуверенность, отчаяние, глухое одиночество — всё то, что пациенты, часто сами того не осознавая, скрывали за скупыми жалобами на физическую боль в пояснице или голове. Она могла услышать невысказанное. Уловить истинную, корневую причину страдания, спрятанную глубоко в душевных ранах, о которых человек боится сказать даже самому себе.
«Я смогу, — подумала она, и впервые за долгие, бесконечные месяцы в этой мысли не было ни капли горечи, а лишь тихая, непоколебимая, скальная уверенность. — Я смогу лечить не только тела. Своим проклятием… своим даром… я смогу лечить и души».
Она открыла глаза. Шумный коридор никуда не делся. Фальшивые улыбки, пустые разговоры, хаос грязных, суетливых мыслей — всё осталось на своих местах. Но теперь Миранда смотрела на это не как на тюремную камеру, из которой нет выхода, а как на суровое, но абсолютно необходимое испытание. Поле боя, которое нужно пройти с честью, чтобы заслужить право на своё истинное, высокое призвание.
В этот момент прозвенел пронзительный, резкий звонок. Толпа с шумом и гамом, облегченно вздыхая, хлынула в распахнутые двери аудитории. Миранда глубоко вздохнула, расправила плечи, оттолкнулась от спасительной стены и пошла за всеми. Последней.
Её шаг, ещё недавно неуверенный и робкий, теперь был твёрдым и размеренным. Впереди была первая лекция, скучная организационная бюрократия, бесконечные годы тяжелейшей учёбы и этот постоянный, изматывающий, сводящий с ума гул чужих сознаний. Она чувствовала, как в висках уже пульсирует знакомая боль, предвещая усталость.
Но теперь впереди была не просто пустота. Впереди была Цель. Большая, настоящая. И ради неё, ради той тихой палаты и человеческой улыбки, которую она когда-то спасла ценой собственного здоровья, Миранда была готова вынести что угодно. Абсолютно всё.
2 Глава. Новая жизнь.
Учебный процесс в медицинском институте раскрылся перед Мирандой как мир болезненных контрастов, где глубокое, почти медитативное погружение в суть вещей соседствовало с оглушающей поверхностностью человеческих отношений. Это было похоже на попытку пить чистую воду из грязного стакана — каждый глоток науки сопровождался привкусом чужой фальши.