Зиновий Шейнис – Солдаты революции. Десять портретов (страница 6)

Он скромничал, английский осилил довольно быстро... Помог ему австралийский друг Альфред Присс. С этим человеком Артем сдружится надолго, до конца. Позже, уже находясь в Москве, Присс оставил воспоминания об Артеме, в которых есть следующие строки:

«Русские нашли в нем большого друга. Они приносили ему свои корреспонденции для перевода, он помогал им сноситься с их друзьями и товарищами в России и, несмотря на то что он был беден сам, всегда находил возможность помочь тем, кто был в затруднении и приходил к нему».

А впервые Присс увидел Артема, когда тот читал лекцию «Товар — деньги». Пришел туда, не думал задерживаться, но заслушался и остался. Потом разговорились. Присс рассказал, что давно интересуется Россией, но почти ничего о ней не знает. Читал один рассказ Чехова. Вот это, наверно, и есть Россия.

Присс стал частым гостем в Русском клубе. Сказал, что, как только в России сбросят царя, поедет туда, очень хочет взглянуть на эту страну. Начал изучать русский язык, старался понять строй русской речи. Вот только никак не мог понять, почему русские при всех случаях жизни, в печали и радости, на вопрос собеседника, как идут дела, отвечают: «Ничего!»

Интернационалист до мозга костей, Артем больше всего боялся национальной обособленности, понимал, как это вредит рабочему движению. Иные эмигранты, уставшие от тяжкой жизни на чужбине, замыкались в своей скорлупе, ничего не хотели знать, кроме работы и своего домишка, скрупулезно подсчитывали каждый заработанный шиллинг, складывали в кубышку. Артем высмеивал таких.

— Россия не плюшкиными славна, а петрами алексеевыми. Вверх смотрите, на небо, а не в землю, кроты вы эдакие! — поругивал он таких земляков.

Любой повод использовал Артем для сближения с рабочими. Австралийцы очень любят спорт. Ирландское землячество, довольно многочисленное в ту пору, часто устраивало спортивные игры, и особенно состязания по перетягиванию каната. Как-то ирландцы пригласили русских принять участие в состязании и выиграли его. Артем несколько дней разъезжал по городам, подбирал команду из молодых крепких русских парней и вызвал ирландцев на соревнование.

Головным в русской команде Артем поставил силача Щербакова, который вместе с ним работал грузчиком. Саньку-колбасника — в хвост. Щербаков тянул канат молча, как вепрь, упершись ногами в землю. Санька-колбасник истошным криком подбадривал свою команду:

— Не подкачай, Россия, тяни!

Рослые ирландцы впервые проиграли состязание. Пощупали бицепсы Щербакова. Молча переглянулись, поздравили с победой и, сказав «О’ кей!», ушли.

Артем знал, какую симпатию питают австралийцы к сильным и смелым людям, понимал, что спортивный выигрыш будет способствовать еще большей популярности русских рабочих. И не ошибся. Газеты посвятили успеху русских много статей.

Артем всего себя отдавал политической борьбе в Австралии, но не забывал о России, мысли его постоянно там, на родине. Он расспрашивает прибывших русских эмигрантов, ведет переписку с друзьями в Петербурге и других городах. И запоем читает литературу, которую ему регулярно присылает Мечникова. Недавно Россия похоронила величайшего из своих сынов — Льва Николаевича Толстого. Артем перечитывает книги Толстого, которые сопровождали его в скитаниях, просит Мечникову прислать другие книги, и вот его размышления о прочитанном:

«...Толстой до конца сохранил свой своеобразный и колоссальный талант. Как тщательно продуманы у Толстого все детали каждого характера, вплоть до самых отдаленных и сложных душевных движений. Он знает старую Россию... Толстой боролся за старое, понимая его. Оттого его образы так рельефны, живы, доступны и почти осязательны... Когда читаешь Толстого (я говорю про себя), становишься таким спокойным, уравновешенным, как тот порядок, в котором жили и умирали герои Толстого».

Конечно, эта характеристика Толстого далеко не исчерпывающая. Великий писатель, описывая старое, беспощадно разоблачал его, с огромной силой срывал маску с лицемеров, показывал фальшь, насилие властей, комедию царского суда, остро критикуя государственные, церковные, общественные порядки старой России. Надо полагать, Артем понимал все величие Толстого; в письме же к Мечниковой из Австралии нашли отражение оценки, навеянные настроением на далекой чужбине.

Предгрозовая атмосфера, все больше сгущавшаяся в Европе, рост шовинизма перед первой мировой войной сказывались и в Австралии. Артем выступал за братство и дружбу народов, классовую солидарность всех рабочих. Ни одно, даже на первый взгляд малозначительное событие австралийской жизни не ускользает от его взгляда, и всему он дает оценку на митингах и собраниях рабочих в Брисбене. И в письмах на родину. «В Тасмании, — пишет Артем Мечниковой, — погибла в рудниках вся смена, там не позаботились устроить самые элементарные приспособления на случай несчастья... В Новой Зеландии был погром. Хулиганы-скебы (штрейкбрехеры. — З. Ш.), вооруженные полицией и под ее защитой, взяли штурмом Народный дом (помещение профсоюзов), врывались в дома, избивали, громили. Женщины, как и мужчины, бежали из города, разоренные, опозоренные и бесприютные... У нас только что закончились выборы в федеральный парламент. Это было горячее время. Мы боролись за право существования, как социалисты, как сознательные представители рабочего класса, который не знает и не желает знать никаких национальных перегородок, расовых предрассудков, у которого задача — переустройство общественных отношений и уничтожение неизлечимых зол капиталистического общества — безработных масс, кризисов, голодовок и пр.».

Вскоре после ленских расстрелов, которые громовым эхом докатились до Австралии, Артем решает, что это трагическое событие даст толчок революционному движению в России, и все чаще подумывает о возвращении на родину. На одном из собраний русской революционной эмиграции он высказал следующие мысли:

«Возвращаясь в Россию и применяя не массовую борьбу, а террор, мы ничего не сделаем с мировыми хищниками и палачами. Мы должны развивать борьбу в мировом масштабе. Нам нужна здесь сплоченная организация... Нам нужна теснейшая связь со всеми эмигрантами как Соединенных Штатов, так и Европы, а также самое тесное и дружное сотрудничество с наиболее передовыми рабочими Австралии».

14 октября 1913 года Артем пишет Мечниковой: «Дорогая Екатерина Феликсовна!

...У нас сейчас в самом разгаре файт за фри спич, а по-русски — борьба за свободу слова. Как видите, такая борьба возможна и в Австралии. Уже около дюжины судебных приговоров социалистам вписано в историю квинслендского суда, и еще не одна дюжина будет вписана. И как Вы думаете, за что? За то, что люди осмеливаются говорить, не имея разрешения на это от начальника полиции; при этом на суде неизменно фигурирует циркуляр начальника — не разрешать социалистам говорить в воскресенье.

Английская конституция разрешает, а начальник полиции не разрешает. И раз дело идет о социалистах, суд и полиция заодно. Мы решили вести борьбу до конца... тысячи рабочих собираются слушать наших ораторов. И с каждым воскресеньем народу прибывает все больше. Мы ожидаем каждый момент, что полиция от отдельных ораторов перейдет к организаторам этой борьбы и арестует Комитет за свободу слова. Тогда и Вашему покорному слуге придется заняться исследованием сходств и различий пенитенциарных систем (система, признающая тюремное заключение средством кары и исправления преступника. — З. Ш.), учреждений абсолютной монархии и демократической республики... Нам очень многие сочувствуют сейчас. Я суечусь, как всегда. Русская привычка; нас здесь в городе русских какая-нибудь сотня, а шуму и суеты больше, чем от десяти тысяч англичан. Здесь в массе русские трезвы. И если пьют, то рассудок теряют редко. Зато они почти все учатся, почти все сразу примыкают к сознательному рабочему движению. Одиночки, которые живут здесь «по-американски», еще резче подчеркивают основной, сознательно-пролетарский тон русской колонии».

В 1914 году Артем собрался было возвратиться в Россию, но разразившаяся мировая война задержала его на чужбине. Потом пришел февраль 1917 года. Русская колония узнала о свержении царя, как и все эмигранты, разбросанные во всех частях света, через газеты. Радостные, возбужденные, они обменивались телеграммами, письмами, ходили как именинники по всем этим брисбенам, аделаидам, мельбурнам, принимали поздравления от австралийских друзей. И начали собираться в путь.

Быстро уехать Артему не удалось: он считался «натурализованным» (по формальным причинам его стали считать английским подданным) и его не отпускали в Россию. Он горько улыбался, скрипел тихонько зубами, говорил: «Врете, господа, все равно уеду!»

В гавани Артем провожал пароходы с русскими эмигрантами. Прощались шумно: пели, целовались, плакали. Артем старался быть веселым, кричал у трапа:

— Ну, давай, ребята, до встречи там...

— И ты давай, Артем! Пока!

Санька-колбасник, все эти годы не бравший в рот ни капли зелья, на этот раз был очень веселый, хотя тоже плакал. Не выпуская из рук фанерный чемоданчик, он не отходил от Артема и причитал:

— На кого ты нас покидаешь, Федя!

Артем, разозлившись, цыкнул на него: