Зиновий Шейнис – Солдаты революции. Десять портретов (страница 8)
«Ты знаешь, я уступчив в том, что считаю мелочами. Но в вопросах принципиальных я не знаю терпимости. Я не способен зарезать курицу или застрелить зайца (как я доказал себе на охоте)... Мне было бы неизмеримо трудно в порядке красного террора отправить путем подписи моего имени белогвардейца-незаговорщика на тот свет. Но... авантюриста и шкурника — извините».
После окончания гражданской войны Артема снова послали в Донбасс поднимать всесоюзную кочегарку. Почти два года провел он в Луганске, Юзовке, других шахтерских городах, где его знал каждый горняк, каждый мальчишка из рабочего поселка.
В 1920 году Центральный Комитет партии отозвал Артема в Москву, его избрали председателем Всероссийского союза горнорабочих.
...Чудовищный, нелепый случай оборвал жизнь Артема. Вот как это произошло.
В июле 1921 года в Москве состоялся конгресс Профинтерна, на который прибыли зарубежные делегации горнорабочих. Приехал в Москву из Австралии и Присс. Через несколько дней после открытия конгресса Артем решил показать гостям Подмосковный угольный бассейн, познакомить с жизнью горняков. Группа гостей была небольшая, вошел в нее и австралиец. Для поездки Артем воспользовался аэромотовагоном, который изобрел русский техник Абаковский. Он и вел его. В Подмосковном бассейне делегация пробыла два дня, осмотрела шахты, побывала в гостях у рабочих, на торжественных вечерах и 24 июля выехала в Москву.
Вагон, ускоряя бег, мчался к столице. В 6 часов 35 минут в ста километрах от Москвы разразилась катастрофа. Аэромотовагон, шедший со скоростью 80 километров, наскочил на камень, лежавший на рельсах, пошел под откос и превратился в груду искореженного металла. Погиб Артем и четыре делегата конгресса Профинтерна: англичанин Вильям Хьюлетт, немцы Оскар Гельбрих и Отто Струпат, болгарин Иван Константинов, скончался и тяжело раненный во время катастрофы австралиец Этон Фриман. Погиб и Абаковский.
Скорбным набатом прозвучала по всей стране весть о гибели Артема. Исполком Коммунистического Интернационала, Центральный Комитет РКП, Московский комитет партии, Всероссийский Центральный Совет Профсоюзов сообщили народу о гибели старого большевика Федора Андреевича Артема-Сергеева. Старому большевику было тридцать восемь лет. Некрологи чернели во всех газетах, «Известия» писали:
«Погиб Артем. Ушел молодой, как юноша, полный кипучей энергии, боец с веселыми, вечно улыбающимися глазами, с жизнерадостной верой в свой класс и в лучезарное будущее коммунизма».
Присс, переживший роковую катастрофу, писал: «О жестокая судьба! Зачем этот удар в наши сердца? Вместе с другими мертвыми героями рабочего класса под обломками лежал и наш бесстрашный, неутомимый и любимый товарищ — боец».
В последний путь на Красную площадь Артема провожали члены Исполкома Коммунистического Интернационала и члены Центрального Комитета большевистской партии, вся пролетарская Москва, делегации рабочих с Украины, Донбасса, Урала, Петрограда, делегаты Всемирного конгресса, рабочие-делегаты из Австралии. Приехал из Рузаевки и Санька, теперь уже Александр Петрович, участник борьбы против белогвардейцев и интервентов. Он затерялся в толпе и молча утирал слезы.
Тысячные колонны запрудили и Большую Дмитровку, и Тверскую, и набережную Москвы-реки. И стояли люди с непокрытыми головами, прощаясь с человеком, которого народ называл совестью рабочего класса России.
Комиссар продовольствия
Продовольственная политика «выполнила свое историческое задание: спасла пролетарскую диктатуру в разоренной и отсталой стране».
Пасмурным февральским днем 1920 года в Кремле шло заседание Совета Народных Комиссаров. Владимир Ильич Ленин внимательно слушал докладчиков и выступавших, то и дело поглядывая на лежавшие перед ним часы, строго следя, чтобы никто не уклонялся от обсуждаемого вопроса. Изредка какой-нибудь заядлый курильщик выходил за дверь и, насладившись плохонькой папиросой, быстро возвращался.
Вопросов возникало много; Ленин, экономя время, посылал записки то одному, то другому члену Совнаркома, и тут же получал ответы на небольших клочках бумаги.
В разгар заседания Ленину передали записку, в которой шла речь о сотруднике Народного комиссариата по продовольствию Юрьеве — его несправедливо обидели, не включив в состав коллегии. Заканчивалась записка следующими словами:
«Я не преувеличиваю его сил. Он не хватает звезд с неба. Но по правде: кто из нас хватает? Волна революции подняла нас высоко, но сами по себе мы люди маленькие. Нельзя ли перерешить вопрос?»
Прочитав записку, Владимир Ильич подчеркнул слово «перерешить», приписал «Я за оставление Юрьева» и, нагнувшись к рядом сидящему человеку, попросил:
— Передайте, пожалуйста, Александру Дмитриевичу. Александр Дмитриевич Цюрупа, народный комиссар по продовольствию, быстро пробежал ответ Ленина и благодарно взглянул на Владимира Ильича. Он знал, что теперь вопрос будет решен по всей справедливости. И действительно, двадцать четвертого февраля 1920 года Юрьев решением Совнаркома был утвержден членом коллегии Народного комиссариата по продовольствию. И хотя в записке Владимиру Ильичу Цюрупа весьма скромно сказал о способностях Акима Александровича Юрьева (как, впрочем, и о своих), он высоко ценил этого удивительно честного, добросовестного сотрудника, а потому был доволен решением Совнаркома. Вскоре, по настоянию Цюрупы, Пленум ЦК включил в состав коллегии и Артемия Багратовича Халатова, известного партийного деятеля.
Возможно, тогда вспомнил Цюрупа февральский день 1918 года, когда в Смольном Ленин пригласил его к себе в комнату и без обиняков спросил:
— Ваше отношение к хлебной монополии?
— Я не строю из хлебной монополии идола, — ответил Цюрупа. — Но, по-моему, в данный момент она безусловно необходима. Когда вы нам, продовольственникам, скажете, что монополия политически вредна, мы ее не колеблясь выбросим за окошко... Теперь же без хлебной монополии костлявая рука голода задушит революцию.
Ленин одобрительно кивнул головой, сказав, что сейчас это единственно правильная точка зрения.
Не думал в те дни Цюрупа, что вскоре, по рекомендации Ленина, он получит высокое назначение на пост народного комиссара по продовольствию.
Еще совсем недавно, в канун Февральской революции, он, агроном, был управляющим имением князя Вячеслава Александровича Кугушева, богатейшего уральского помещика. И когда он написал Ленину «сами по себе мы люди маленькие», то полагал, что это определение соответствует истине, в его словах не было и намека на самоуничижение.
Так оценивал свое место в рядах большевиков не только Цюрупа, но и многие из тех, кого волна революции вынесла на своем гребне в то историческое утро Советской России и кто, оказавшись рядом с Лениным, взвалил на себя титанический труд революционного переустройства страны.
Как-то в кругу близких друзей другой соратник Ленина, Леонид Борисович Красин, заметил:
«Ну, кто мы, советские дипломаты, такие? Я — инженер, Литвинов — бывший бухгалтер-кассир, работавший на пеньковой фабричке в местечке Клинцы, Крестинский — учитель. Какие мы дипломаты!» А на самом деле он, этот дипломатический штаб, созданный Лениным, заставил отступить изощренных многоопытных дипломатов буржуазии.
Так и другой штаб — по борьбе с лютым голодом — совершил невероятное. Невероятное, ибо два самых страшных врага были тогда у Советской России — интервенция и голод, и они, как сиамские близнецы, оказались неразрывно связанными и угрожали самому существованию нового строя. Вспомним, что писал Герберт Уэллс в своей знаменитой книге «Россия во мгле»:
«Основное наше впечатление от положения в России — это картина колоссального, непоправимого краха... История не знала еще такой грандиозной катастрофы... Насквозь прогнившая Российская империя — часть старого цивилизованного мира, существовавшая до 1914 года, — не вынесла того напряжения, которого требовал ее агрессивный империализм; она пала, и ее больше нет. Крестьянство, бывшее основанием прежней государственной пирамиды, осталось на своей земле и живет почти так же, как оно жило всегда. Все остальное развалилось или разваливается. Среди этой необъятной разрухи руководство взяло на себя правительство, выдвинутое чрезвычайными обстоятельствами и опирающееся на дисциплинированную партию, насчитывающую примерно 150 000 сторонников, — партию коммунистов... Я сразу же должен сказать, что это единственное правительство, возможное в России в настоящее время».
Герберт Уэллс констатировал «колоссальный и непоправимый крах». Россия ему мерещилась во мгле, он до конца не видел и не мог понять весь масштаб и трагическую грандиозность трудностей. Цифры с могильной жестокостью свидетельствовали: до первой мировой войны Россия производила в год один миллиард двести миллионов пудов хлеба. Этот хлеб удовлетворял потребности всей страны. Война все разрушила. С первого августа 1917 года по первое августа 1918 года в России было заготовлено всего тридцать миллионов пудов хлеба. У крестьян в районах России, не подвергшихся нашествию и оккупации, хлеб был, но в неизмеримо меньших масштабах, чем до войны. Но и он осел в тайниках — клунях, амбарах, был зарыт в землю. Его надо было взять во что бы то ни стало для того, чтобы спасти народ и революцию.