Зинаида Майорова – Терминатор империи (страница 4)

– Да ты никак совсем проснулся, боярин? Моя Маринушка говорит, тебя надо вывести на улицу. Свежий воздух тебе нужен. От него вся хворь выветрится.

Хотя жена его определённо домашний тиран, но в здравом смысле ей не откажешь. Я стал одеваться. Впрочем, правильней было бы сказать, что меня одели, потому что сам бы я ни за что не смог разобраться с непонятными мне предметами гардероба. Даже не знаю, как они называются.

Мы спустились вниз по лестнице в большой зал, видимо, столовую, а оттуда вышли в прихожую, при виде которой я сразу вспомнил деревенское слово: сени. Здесь было значительно прохладней, чем внутри дома. Похоже, на улице зима, потому что в сенях на меня надели меховую шапку и нечто вроде бархатного пальто с длинными рукавами и широким отложным воротником. Выглядело красиво, только слишком пафосно на мой вкус.

Во дворе лежали сугробы, но предзакатный свет радовал глаз по-весеннему нежными оттенками розового и сиреневого. Самое солнечное место двора уже почти оттаяло, и сейчас его очищала от остатков снега приятная женщина в платке. Ей помогала девушка лет шестнадцати и два мальчика – один постарше, а другой совсем мелкий, вроде первоклассника.

Они явно собирались что-то высаживать и сейчас определяли контуры будущих грядок. Женщина что-то объясняла своим детям, по-видимому, лечебные свойства трав, которые собиралась посеять, но я ни одного названия не понял. Девушка и первоклассник её особо не слушали, а всё время баловались и бросали друг в друга снежки. Зато старший сын слушал очень внимательно и то и дело задавал вопросы. Наверно, будущий колдун.

По елейным взглядам, которые мой спутник кидал на женщину, я понял, что это и есть его Маринушка. А девушка и мальчики – это их дети. И никакая Марина не колдунья в современном смысле этого слова, а потомственный врач. Но я не стал на неё особо заглядываться – всё-таки чужая жена. К тому же она явно была старше меня. У меня никак не могло быть настолько великовозрастной дочери, даже если бы я женился сразу после школы.

Марина не сразу нас заметила, но при моём приближении тут же выпрямилась и поклонилась мне в пояс. Дети последовали её примеру. Никто из них при этом не произнёс ни слова, хотя до этого все болтали без умолку. Теперь же их запросто можно было принять за глухонемых.

Я тоже попытался поклониться – наверно, здесь так принято здороваться друг с другом. Но муж Марины не понял моего порыва. Он решил, что я споткнулся, и тут же схватил меня, чтобы удержать от падения. Я сообразил, что бояре, вероятно, не кланяются своим домочадцам.

Если до этого я беззаботно радовался природе, свежему воздуху и солнечному свету, как обычно радуются выздоравливающие больные после вынужденного домашнего заточения, то теперь я снова ощутил весь ужас своего положения.

Я – самозванец. Обо мне заботятся люди, которые считают меня своим боярином. Наверняка у меня есть важные обязанности по отношению к ним, ведь не просто так они мне кланяются. Они доверяют мне, а я вряд ли смогу оправдать их доверие.

Невозможно дальше молчать. Надо наконец поговорить со своим спутником, как мужчина с мужчиной. Мы отошли подальше от будущих фармацевтических посадок, и я тихо сказал:

– Я ничего не помню. Не помню Марину, не помню ваших детей и не помню, как тебя зовут. Мне кажется, сегодня я увидел вас первый раз в жизни.

Мужика наконец проняло. Он ошеломлённо уставился на меня, потом бросил тоскливый взгляд в сторону Марины. Видно было, что ему до смерти хочется проконсультироваться с ней, но, по-видимому, советоваться с женой на людях считалось здесь потерей лица.

– А как тебя зовут, помнишь, боярин? – наконец спросил он умоляющим тоном.

– Да, – твёрдо сказал я в надежде окончательно убедить его в том, что я не его боярин. – Меня зовут Юрий.

Он облегчённо вздохнул, слегка улыбнулся и продолжил допрос:

– А как батюшку твоего, дай Бог ему Царство Небесное, звали, помнишь?

Я хотел было возразить, что папа мой жив, хотя в силу возраста обзавёлся несколькими хроническими заболеваниями, которые требуют регулярных походов по столь нелюбимым им врачам. Но потом решил, что такие детали сейчас не важны, и просто ответил:

– Дмитрий.

Мой собеседник уже совсем расслабился, хотя, по-моему, случайное совпадение двух распространённых русских мужских имён ничего не значит. С фамилией у нас наверняка выйдет расхождение. Всё-таки фамилия у меня довольно редкая, в отличие от имени и отчества.

Но следующий его вопрос сначала поставил меня в тупик:

– А как род твой зовётся, помнишь?

Через пару секунд я сообразил, что фамилия – это и есть родовое имя, и с некоторой даже злорадной гордостью провозгласил:

– Милославский!

Его реакция меня поразила. Он заплакал и крепко обнял меня.

– Бог милостив, боярин, ты помнишь самое главное, – проговорил он сквозь слёзы. – А как меня зовут, я тебе завсегда напомню. Назван я в честь святого угодника Алексея, человека Божия.

Глава 3. Жизнь продолжается

Всё оказалось не так плохо. Алексей рассказал, что приставили его ко мне, когда я ещё говорить толком не научился. Служил он сначала как няня, потом как воспитатель. Сам он называл себя слугой, но мне это слово совсем не понравилось. Я мысленно переименовал его должность в помощника. Так или иначе, он много лет неотлучно находился при мне и теперь вполне мог послужить своего рода переносной памятью вроде внешнего жёсткого диска.

Правда, я так и не смог понять, кто был тот «я», которому раньше служил Алексей. И куда тот «я» теперь делся. Впрочем, мне вполне хватало забот со своими собственными «я». Чтобы не запутаться, того себя, кто остался в привычном мне мире в 2012 году нашей эры, я стал называть своей старой версией. Если, конечно, он там остался, а не помер на полу своего номера в самом центре Варшавы. Нынешний «я», которого я для пущей ясности окрестил новой версией, по многим параметрам отличался от привычной мне комплектации.

Я улучил момент и внимательно осмотрел себя в зеркале. Оно давало не вполне идеальное изображение – в двадцать первом веке зеркала были чуть лучше, – но достаточно приличное. Глаза у меня по-прежнему были голубые, волосы тёмно-русые, кожа белая, а вот лицо выглядело один в один как на фотографии в паспорте нового образца, который я получил взамен советского в начале века. Двадцать первого века, естественно.

Тело тоже примерно соответствовало восемнадцатилетнему возрасту. Старая версия явно была килограммов на десять-пятнадцать тяжелее. Но несмотря на солидную разницу в весе, я не взялся бы предсказать исход борьбы между двумя версиями самого себя, даже если предположить, что такой поединок в принципе возможен. У нынешнего меня мышцы были стальные. Не знаю, сколько нужно ходить в спортзал для нужного эффекта. Манера двигаться тоже отличалась, как будто тело само угадывало мои мысли до того, как я успевал их подумать. В общем, новая версия отличалась от старой, примерно как хищный волчонок от добродушного сенбернара.

Я бы рассмотрел себя в бóльших подробностях, но мои изыскания прервал Алексей. Он всегда заходил в мою комнату без стука. По-видимому, о неприкосновенности частной жизни здесь пока не слыхали.

– Ах, батюшки-светы, боярин, нешто можно в таком срамном виде перед иконами стоять? Зря ты водишь хлеб-соль с поляками. Набрался от иноверцев безбожных привычек.

Алексей подал мне рубашку и продолжил читать мораль. Я решил не раздражать его и быстро оделся. Местная одежда довольно быстро перестала вводить меня в ступор. Возможно, руки сами помнили, что и где надо завязать и застегнуть.

Пока я одевался, меня мучил вопрос, в каком виде стояла перед Алексеем его Маринушка, когда они делали своих детишек. Надо полагать, в их спальне тоже икон хватало. Но я не решился спросить об этом Алексея. Всё-таки вопрос был слишком фамильярным, чтобы задавать его человеку, который был гораздо старше меня. Точнее, гораздо старше моей новой версии. Как я понял из разговоров с помощником, он примерно одного возраста с моей старой версией.

Надо заметить, что на вопрос о возрасте здесь никто чётко ответить не мог. Когда я спросил Алексея, сколько мне лет, тот без запинки ответил, что я родился на десятом году царствования блаженной памяти государя Феодора Иоанновича. Мне это не говорило ровным счётом ничего. Тогда я спросил его, какой сейчас год. Он так же без запинки ответил, что уже полгода как наступил 7120 год от сотворения мира. Я задумался над тем, что понимается под сотворением мира. Большой взрыв? Но тогда один год в местном летосчислении никак не может равняться астрономическому году. По здравом размышлении пришлось отложить хронологию до лучших времён.

Если с датой мне определиться не удалось, то пространственные координаты сомнений не вызывали. Я по-прежнему находился в Варшаве. На улицах звучала преимущественно польская речь, хотя встречалось много русских, казаков и татар. Казаки почти все были запорожцами, и некоторые выглядели точь-в-точь как Тарас Бульба из школьной хрестоматии по литературе. Такой интернациональный состав населения указывал на то, что город был столицей достаточно крупного восточноевропейского государства.

Из рассказов Ярека за ужином я припомнил, что в прежние века Польша довольно успешно строила свою империю. Но Золотой век Польского царства закончился со смертью короля Владислава IV. Как я понял, Яреку очень нравился Владислав IV за его веротерпимость и любовь к искусствам.