Зинаида Лонгортова – Узоры оленьих троп (страница 2)
– Красиво шьет твоя дочь, орнамент ровный! – Гостья не могла оторвать взгляда от цокающего наперстка. – А шов-то ее – следы коготков маленького зайчонка, что быстро убегает от росомахи. Видно, мастерицей будет знатной.
– Любит Кунаватэвие шить, только свет забрезжит в окошке, так сразу к своим орнаментам, как будто невидимой жилкой привязали ее к игле. В прошлом году сестрам каждой по ягушке смастерила. Кисы[12] для сестричек с мельчайшими орнаментами шьет, словно следы горностая мелькают в снегу, такая она у меня старательная. Бывает, отец ругает Кунаватэвие, отправляет заниматься делами по хозяйству, а она сидит себе и не слышит его, а я и не заставляю: маленькая еще. Придет пора – быстро привыкнет к женской работе, она у меня смышленая. У старших-то моих не лежит сердце к шитью… Если бы не младшенькая Кунаватэвие, все бы в лохмотьях ходили, иглу в руки даже брать не хотят. А она из всего шубу-ягушку может сшить: из беличьих шкурок, из утиных головок – и не лень ей собирать лоскутки, из шкурок оленьего лба тучан[13] смастерит, любо посмотреть. И чем меньше лоскуток, тем искуснее выкладывает на своем изделии, – с удовольствием рассказывала о своей мастерице хозяйка дома. – Каждый кусочек меха в доме прибирает. Прошлой зимой отец наш песцов добыл, уж очень их много было. Так доченька моя все лапки песцовые отрезала на орнаменты. Кой, кой, кой![14] Как разгневала она отца! Никогда таким не видела старика: бушевал и пенился штормовыми волнами Оби. На ясак[15] шкуры песцов не приняли, пришлось отдать беличьи, на ягушку для старшенькой собирала. Ей на приданое… – Суппосланнэ бросила взор в сторону чувала, где сидела девушка, что снимала беличьи шкурки с тушек. Кеваватими моментально перехватила взгляд Суппосланнэ, только возле чувала теперь сидели две девушки. – Купец этот мех не хотел принимать. Говорит: испорченные шкурки. Старик выменял охапку белоснежных шкурок на один мешок муки. А девочка моя из белых лапок песцов вырезала узор коготков родовой кошки-матери, украсила ягушку и старшенькой отдала. Все соседи удивлялись: мягкий, пушистый, беленький орнамент, как первый снег на речке Куноват. Узор на шубке играет – глаз не оторвать.
– Старшая-то, видно, у тебя расторопная?
– Парску у меня все больше в лесу. Да и когда ей шить? Отец наш уже стар, в лес – в урманы[16] дальние, в тайгу, богатую диким зверем, – теперь не ходит. Старшенькие мясо заготавливают и лося тоже добывают сами. Соболя бьют, белок нынче много в тайге. Кедр хороший урожай в это лето дал, а звери, птицы чуют, где пищи достаточно. Каждый день Парску добывает зверьков на весь мужской пояс, и сестрички помогают.
Пока женщины беседовали, закончилось время чая и мужчины вышли немного остыть на морозный воздух.
Кеваватими из-за своей цветастой шали зорко наблюдала за девушками. Вот мелькнули черные косы Ели, не покрытые платком: она быстро убрала чайный столик, начала подавать горячее. Котел уже был готов, молчаливая Татья, так ни разу не оглянувшись на гостей, присела на корточки – вынимала ароматное беличье мясо в длинную деревянную чашу. Гостье не удалось даже мельком увидеть лица девушки.
«Которая же моя невестка? – непрерывно сверлила Кеваватими мысль. – Лишь бы не эта егоза, которая так и мелькает перед мужчинами с непокрытой головой». Смуглые щеки Ели покрывал густой здоровый румянец цвета спелой брусники. Было видно, что она входила в пору своего девичества. Подвижная, веселая и совершенно не похожая яркой, смелой красотой на своих покладистых сестер. И уж точно распорядится этой красотой по своему усмотрению.
«Поди, старшая, – думала Кеваватими. – Уже выходит из возраста невесты, быстрее нужно избавляться от нее. Вон как ловко она шкурки с тушек снимает. Белок разделала, убрала в холстинку. Но лицо-то ее хмурое, словно туча перед непогодой, нависшая над заливным ровным, без ряби сором. Тяжело с такой невесткой в чуме! Руки-то вон какие – мужские: уж никак не приголубит моего сына». А сердцем гостья прикипела к той, что возилась у чувала.
Девушка и с сестрами не переговаривалась. Стройный стан, плечи, склоненная головка над котлом – все прикрыто алым платком с длинными кистями, словно лицо ее должно быть обращено только к огню. Хоть бы мельком, краешком повернулась!
Освободившись от забот у чувала, Татья присела спиной к гостям на низенький стульчик и взяла в руки берестяной туесок для воды, недавно изготовленный: орнаментов еще не было.
Скребя кончиком ножа по бересте, стала выписывать диковинные узоры с причудливыми птицами и животными, слегка смачивая место, где водила лезвием по бересте. На коричневой основе изнаночной стороны березовой коры ярко вырисовывалась фигура хозяина леса – оберег для девушек во время ягодной поры. Вокруг основного рисунка плавные линии узора на берестяном туеске превращались в чудную картину, где героями были птицы и лесные зверьки: соболи, белки, горностаи.
После плотного ужина хозяева избушки принялись укладывать гостей отдыхать. Наступила тишина: ни разговоров, ни вздохов, ни предсвадебной суматохи. Все ждали следующего дня, когда разговор пойдет о самом главном – о том, ради чего и проделали гости путь длиной в несколько оленьих переходов вместе со стадом условленных оленей.
Чуть только забрезжил рассвет, встала хозяйка дома Суппосланнэ, раздула огонь в очаге чувала. Девушки, кроме младших, почти разом тоже поднялись и одна за другой потихоньку вышли из дома. Парску встала на широкие лыжи, обитые лосиной шкурой, ушла проверить ловушки и петли, находившиеся вблизи деревни. К весне куропатки возле речки табунами летают, да лиса повадилась ходить в деревню – глядишь, в ловушку попадет.
Татья углубилась в лес: там, на ближайшей опушке, у нее были заготовки для дров. Веселая, неугомонная Еля, подшучивая над сестрами, взяла берестяные туеса для воды и убежала к живуну – незамерзающему источнику на краю деревни: там с утра обязательно собираются шаловливые девушки. На этот раз она скоро вернулась домой, пока мать доставала угощенье, собрала гостям столик для завтрака.
После утреннего густого, настоянного на таежных травах чая веселый сват прочистил горло:
– Охе, хе, хе! В прошлом году в это же время приезжали мы в гости в ваш гостеприимный дом, в котором в заточении сидят глухарки, не видя света солнечного. Одну из них обещали оленеводу удачливому, кочующему в Приобской тундре. Условие со стороны жениха мы выполнили. Долог был наш путь до Куновата, но быстро добрались до реки – всего за четыре дня. У подъезда в Санхамгорт на ягельной опушке стоят тридцать оленей. Теперь ждем ответа: которая же наша невестка?
В избе воцарилась такая тишина, что слышно было, как далеко на речке сосед долбит лед в проруби. Хозяин, который в прошлую весну с легкостью обещал отдать любую из дочерей, почему-то долго молчал.
Только равномерный стук иглы Кунаватэвие об металлический наперсток – чок-чок, чок-чок – нарушал угрожающую тишину. Наконец хозяин дома начал говорить. Видно было, что он уже стар. Сухим, не терпящим никаких возражений голосом, который ни разу не дрогнул, сказал:
– Лето думал над своим обещанием, осень думал, вот и зима прошла – и снова бог Турам к весне повернул природу. Стар я уже. Все думаю, на кого я оставлю своих дочерей и дом, случись что со мной. Нет у меня сыновей, нет кормильца, который бы принес с урманов мясо, наловил в реке рыбы. Старшую – Парску, помощницу, кормилицу, – хотел отдать. И отдам ее при одном условии: зять должен войти в дом невесты, а не невеста к нему. А иначе…
Отец жениха хмуро шевельнулся на оленьей шкуре. Кеваватими, не скрывая досады и возмущения, охнула:
– Хей-я! Да как же так?! Не было такого уговора!
Хозяин молча ждал ответа мужчин, сидя так же спокойно, как и говорил. Он, потомок рода куноватского князя Лукуя, знал себе цену. Решает он, а гости могут и уехать спокойно. Старик не держит их.
Растерявшийся сват, глянув на отца жениха, только раскрывал беззвучно рот как рыба, выкинутая на песчаный берег реки.
– Только сирота входит в дом тестя, – стараясь говорить как можно спокойнее, возмущенно выдавил богатый оленевод. – Мой же сын при отце и матери, имеет свои шесты для чума, свои нюки[17] возит в грузовых нартах. Грех такому парню при живых родителях входить в дом жены! У тебя еще две дочери на выданье. Любую из них возьмем, – твердо проговорил Унтон ики.
Сердце Кеваватими радостно запрыгало в груди: она готова взять молчаливую Татью, уже прикипела за это короткое время к ней материнской любовью. А сыну пора жениться: ему все наследство по праву должно перейти после отца. Кочевать с мужчинами-оленеводами – ох много хлопот с ними. Уже пожилая свекровь Ланвошнэ не занимается хозяйством: ей только олени нужны – все хлопоты по хозяйству в чуме передала Кеваватими. Оленеводу ежедневно надо сушить меховую обувь, часто рвутся кисы, и чинить их приходится постоянно. Ох и много бегают ее мужчины по тундре вслед за оленем! Бабушка Ланвошнэ не дает им ни минуты отдыха, все ее хлопоты – лишь бы уберечь оленя. Сама из тундры не выходит – и сыновьям, внукам своим покою не дает. Кеваватими тяжело в чуме одной: и шить, и чинить, и воду заготовить, и еду наварить. Помощница позарез нужна. Дочерей уже выдала замуж, теперь одна справляется с хозяйством.