Зинаида Лонгортова – Узоры оленьих троп (страница 1)

Зинаида Лонгортова

Узоры оленьих троп

© Лонгортова З., 2026

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

КоЛибри Fiction

Свадебный аргиш[1]

Было уже довольно поздно, ближе к полуночи, когда на окраине Санхамгорта – маленького таежного поселения хантыйских охотников, спрятавшегося среди могучих кедров, – явственно послышался звон медных колокольчиков. Только движущиеся олени, на шее которых всегда есть ошейники с колокольчиками, могли издавать такой мелодичный звук. Впереди шли три упряжки, в каждую из которых было запряжено по три быка[2]. Видно, путь их был неблизким: на капюшонах каюров[3] застыл иней, одежда побелела от изморози.

Приближалась весенняя пора, в месяце малого наста[4] становилось все теплее, в природе заново зарождалась жизнь. Пока же стояли ясные морозные дни. Ярко сверкали в бездонной ночи небесные звезды. Зародившаяся краюшка месяца еще не могла освещать путникам дорогу к маленькой, незаметной среди снегов деревне. Звезды же, благословляя людей в пути, озаряли заваленные за долгие зимние дни плотным снегом тропу и кусты по обочине, что точно очерчивали путь кочевья.

Люди в избах прислушивались к звукам, доносившимся в гулкой ночи. По топоту многочисленных животных догадались, что это оленье стадо. Наверняка движется свадебный аргиш. Весной это обычное явление. Но к кому он завернет, чей дом будет принимать гостей? Невест в Санхамгорте много. Чье же девичье сердце сегодня запоет колокольчиком? И запоет ли?

Оленьи упряжки передвигались по едва заметным тропинкам от избы к избе. Дома словно прятались в темноте, между ветвистых раскидистых кедров, запорошенных снегом, ничем не выдавая своего присутствия под серебристыми снеговыми шапками, отблескивавшими от света звезд.

Каюр же уверенно остановился у дома старика Епим ики. Небольшой уютный двор, возле приземистой избушки высятся три хозяйственных лабаза[5]. С левой стороны стоит лабаз на одной ноге, с крутой лесенкой, с запасами продуктов. Справа от двери на высоком кедре уютно расположилось хранилище для вещей. А позади дома крепко возвышается на трех ногах священный лабаз, куда нет доступа ни для одной женщины.

В избушке, кроме самого старика, мужчин не было, зато невесты подрастали одна за другой. Никто не удивился, что аргиш остановился у их двора. Люди в деревне с завистью прислушивались к лаю собак, доносившемуся от избы Епим ики, потомка княжеского рода Лукуя. Приехали прошлогодние гости с Оби. Значит, договор у них в силе. И сегодня они пригнали стадо оленей – выкуп за невесту. Но за которую?

Гости тщательно отряхивали заиндевевшую одежду, привязывали оленей, не торопясь их распрягать. Кто знает, как встретят хозяева?

Громко скрипнула в морозной ночи дверь, выпуская клубы теплого пара. Из дома вышел человек в легкой домашней малице[6], неторопливо направился к гостям, полный внутреннего достоинства и спокойствия.

– Вуща улат[7]. Здравствуйте! Как ехали, олени как?

– Вуща ула! Ханам! Благополучно приехали.

Обратное приветствие говорило о том, что гости не раздумали родниться. «Ханам» – родственные отношения между семьями, которых породнили дети, создавшие семьи.

Над крышей старика Епим ики из трубы чувала-печи повалил дымок с крупными разлетающимися искрами. Растопку сделали сухой берестой, топили лиственничными дровами. Лиственница хорошо растапливается, и чайник вскипает моментально.

– Пусть гости зайдут в дом! Ночь морозная, дорога дальняя, – произнес Епим ики.

Немногословные женщина и двое мужчин, отряхнувшись с дороги, стали уверенно освобождать оленей от нарядной свадебной упряжи. Уставшие за долгое время пути олени тут же легли возле нарт. Еще раз скрипнула дверь. По устоявшемуся веками обычаю вслед за мужчиной через определенное время вышла женщина. Лицо ее было прикрыто цветастым хантыйским платком с длинными кистями. Никаких эмоций на нем заметить было невозможно. Хозяйка дома и гостья в знак приветствия три раза поцеловались.

– Вуща ула!

– Вуща, вуща! Пусть гостья заходит в дом.

Женщины, тихонечко переговариваясь, направились к дверям. Приоткрыв дверь избы, приехавшая почувствовала гостеприимный теплый и сладкий запах дыма, исходившего от только что растопленного чувала. У низенького окошка с левой стороны очага горела керосиновая лампа, она освещала присутствующих в помещении. У огня хозяйничала рослая, статная девушка, ей уже в самую пору ожидать сватов: пройдет какое-то время, и ради нее женихи уж точно не заедут в их дом. Лицо ее было прикрыто платком. У столика, вынимая из посудного ящичка чашки для чая, быстро передвигаясь от хозяйственных полок к столу и издавая звуки, похожие на смех, распоряжалась длиннокосая, со звенящими накосниками и непокрытой головой девочка лет шестнадцати.

Девушка, что находилась возле чувала, быстро накинула на себя ягушку[8] и, закутавшись в платок, юркнула мимо гостьи за дверь. Буквально сразу же – гостья не успела еще снять дорожную нарядную ягушку – красавица вошла обратно с охапкой дров, подтопила чувал пахнущими морозом дровами.

C отцовской стороны нар[9] сидела девочка лет двенадцати, она спешно прятала куклы. Малышка зоркими глазками наблюдала за гостьей, которую мама пригласила сесть в женской стороне. Оглядевшись, Кеваватими – так звали гостью – увидела на мужской половине дома еще одну девочку, лет тринадцати-четырнадцати. «За этой еще не скоро приедут женихи, – подумала гостья. – В мужской половине сидит еще ребенок, как и младшая. А вот старшие в самом соку. Которая же моя невестка? – краем глаза приглядывалась Кеваватими к девушкам. – Уж точно не черноволосая красавица у столика. Ведь взрослая и не стесняется, даже на голову платок не накинула!» – подумала она. Почему-то к этой девушке у нее сразу возникла неприязнь. «Наверное, та, что у чувала котел готовит: вон и чайник у нее уже вскипел. Расторопная, спокойная. Такая моему сыну точно подойдет! А платком, хоть и не закрывает лицо, волосы прикрыла и не вертится. И лицом ни разу не повернулась в сторону старших».

Еще одна девушка сидела почти за чувалом, отвернувшись от гостей. На ее коленях лежала старая оленья шкура, металлические украшения в длинных косах издавали звуки в такт ее движениям. Она быстро и умело снимала шкуру с беличьей тушки. Рядом с ней виднелась небольшая горка мяса. Рыже-голубые шкурки девушка быстро натягивала на специальные узенькие растяжки, ставила у стены. Работы у нее оставалось еще много: видно, у охотника сегодня был удачный день. Возраст девушки выдавали руки – натруженные, жесткие и в то же время ловкие и умелые. Видимо, среди сестер она и была самой старшей.

Взгляд гостьи вновь остановился на мужской половине, когда вошли мужчины – хозяин с ее мужем и сватом.

Девочка чуть постарше отодвинулась в самый угол, освобождая гостям место, и чуть отвернулась к стене. Взяла в руки орнаменты, вырезанные из лап оленьей летней шкуры, видимо, отложенные в момент приезда гостей. Уже почти готовые узоры для подола ягушки длинной лентой свешивались с ее колен. Иголка же, изящно мелькая в правой руке, быстро входила в золотистую мездру тоненькой шкурки, делая стежок за стежком. Задумчивое, доброе личико девочки иногда расплывалось в улыбке: наверное, она вспоминала дневные радости в кругу сестричек.

Ее игла, стукаясь о широкий стальной хантыйский наперсток, плотно обхвативший указательный палец, издавала цокающий мелодичный звон. Орнамент, отсвечивая при керосиновой лампе, поблескивал черно-белой ажурной лентой.

Перед гостями поставили низенький обеденный столик, вплотную придвигая его к коленям, чтобы было удобно угощаться. Никто из хозяйских дочек, кроме самой младшенькой, не был приглашен к столу. Двенадцатилетняя девочка, щебеча весело, как птичка, дала повод для разговора между взрослыми, и односложные вопросы и ответы плавно перетекли в беседу.

– Как нынче на Урале? Благополучно добрались до леса? Волков не было? – спрашивал Епим ики.

– Волков-то нынче мало было, особо не беспокоили нас. А вот в мохнатой ягушке мужчина[10] замучил нас, – отвечал широколицый гость – Унтон ики, отец жениха.

– Без огня не обходились, много оленей он порезал. Нынче у русского друга-купца ружье на мех красных лис выменял. Ох, здорово шумело ружье! Боятся хищники близко подойти, от звука его бегут. Под осень, когда обратно путь держали, взял грех на душу, «палящим»[11] свалил одного: близко к стойбищу подошел. Играть, танцевать не стали: некогда было, но обряд как надо совершили, вроде ничего не упустили, не забыли. Вот только на один день остановились в пути. Кажись, грех вышел: самое меньшее пять дней надо было почести оказывать, да торопились к перевалу, непогода за Уралом начиналась, – вздохнул гость.

– Дорогу заметет – тоже плохо, оленей берегли, – вторил ему сват, весело, с шумом втягивавший чай с блюдца.

Епим ики, с детства знающий все обычаи, связанные с промыслом медведя, понял, что оленеводы действительно не сумели соблюсти многие условия обряда.

«Ну да это их дело», – думал, прихлебывая ароматный чай из блюдца, хозяин дома.

Женщины тоже переговаривались, чуть отвернувшись от мужской половины стола, прикрывая лица с их стороны цветастыми платками. Голову гостьи, Кеваватими, прикрывала дорогая цветастая шаль с длинными кистями, купленная на Оби у русских купцов. Хозяйка дома Суппосланнэ успела накинуть на голову шелковый платок, летом вышитый дочерьми.