Зинаида Лонгортова – Узоры оленьих троп (страница 3)

И опять заговорил старый Епим ики:

– Татья – помощница матери в доме, никак без нее. У Ели характер: только посмеется и в лес сбежит, а в свадебную нарту не сядет – знаю ее.

Возмущенная Кеваватими, не прислушиваясь к словам мужа, напомнила:

– Ханам! Мы, как обещали, пригнали тридцать оленей к твоим пастбищам. Подарки для всех привезли: и сукно, и шелк лежат в моих дорожных нартах, и неблюй для матери невестки моей. Отдай Татью – и породнимся с миром!

Молчала Суппосланнэ. Зная тяжелый характер своего старика, уже поняла: другого ответа он не даст. Ему ни подарков, ни оленей не нужно. Кому их пасти без мужчины? А на стороне, в чужих руках, держать – все равно что чужие, пропадут.

Епим ики кашлянул и твердо сказал:

– Мужское слово во второй раз не повторю. Не хочет ваш сын войти в мой дом – другой войдет. Будем ждать. – И почти в шутку добавил: – А хотите – берите Кунаватэвие, все равно толку от нее никакого, одни убытки… – Видно, надолго засела у него обида на дочь за обесцененных прошлогодних песцов.

Ахнула под своим платком Суппосланнэ:

– Да что ты, старик, говоришь? Грех какой! Ребенок она, еще на мужской половине сидящая. Не отдам дочку!

– А тебя, женщина, никто не спрашивает! Молчи, не давал тебе слова, – резко осадил старик сникшую жену.

Кеваватими содрогнулась от услышанного. Долго не могла прийти в себя, но, хорошенько подумав, прикрытая платком, как халей[18], который спрятал голову под крыло, ожидая добычу, решила: «Такая мастерица в чуме не помеха. А что молоденькая, так не страшно: сама буду учить Кунаватэвие хозяйству. Глядишь, и вырастет когда. А помощница в чуме нужна, ох как нужна! Ничего, сын подождет год-другой. Не гнать же тридцать оленей назад в четыре дня пути! Животные не выдержат, по пути свалятся: дело к весне, они и так отощали. В дороге и ягеля-то не найдешь: не одна упряжка, почти стадо, пока доберемся до чума, все равно погибнут. Свекровь по прибытии домой тоже не похвалит, хоть и промолчит. Будет делить наследство, что достанется моему сыну Щеману?» Все было решено в считанные минуты.

Кеваватими, будто халей в красивом белом оперении, но хищник по природе, быстро дала добро, пока никто не передумал: она берет девочку. Унтон ики промолчал. Суппосланнэ из-за жгучих слез и боли в сердце тоже не проронила слов в защиту дочери. Обрадованный Епим ики и успокоившаяся Кеваватими быстро договорились друг с другом и приняли неумолимое решение. И, как обские ненасытные чайки, уже готовы были разорвать свою добычу. Остальные молчали, словно и не было их при алчной дележке.

Кунаватэвие не прислушивалась к разговору взрослых – тихая улыбка блуждала по ее нежному личику и стежки один за другим мерно бежали за ее иголочкой.

Суппосланнэ, осмелившись, сказала о случившемся дочери. Кунаватэвие, словно проснувшись ото сна, широко распахнула глаза, вздрогнула, пронзительно вскрикнула, как маленький нахохлившийся гусенок, бросилась к ней в объятия, желая спрятаться под теплым материнским крылом. Девочка долго молчала, Суппосланнэ ощущала сердцем всю огромную боль, разом поселившуюся в маленькой груди молчаливой дочки. Съежившись, вся превратившись в комочек горя, Кунаватэвие чуть слышно проронила, еще на что-то надеясь:

– Анки[19], не отдавай меня! Я знаю, сестра ждала гостей: она согласна, только не говорила никому. Уже от третьего жениха отказываетесь! Она устала ждать своего счастья. Мама, скажи отцу: пусть пожалеет меня, я не хочу уходить из нашего дома. Пусть он отдаст Парску!

Мать только крепче прижимала дочь к застывшей груди, она знала: муж уже принял решение и никогда его не изменит…

К обеду в дом вернулись Татья и Еля, чуть позже с богатой добычей вошла Парску. Услышав похоронный плач сестренки и матери, все поняла. Потемнело лицо старшенькой: с негодованием взглянув из-под платка на отца, она с грохотом бросила дичь возле чувала и выскочила из дома, ставшего для нее безнадежным заточением, обратно на улицу. Солнце, не замечая горя девичьего сердца, светлым ласковым лучиком коснулось ее потемневшего, мрачного лица, а может, пророчило ей совсем другую судьбу. Парску даже не заметила солнечных лучиков. Снопы света скользнули дальше – на ветки берез, блеснувшие серебряными капельками воды. Яркие лучи блестели и на длинных сосульках, свисавших с крыши дома и высоких лабазов, стоящих вблизи дома на высоких ножках. «Весна затяжной будет, – шептали длинноногие сосульки. – Сердце девичье не скоро отойдет от обиды».

Схватив лыжи, Парску побежала в дальние лесные угодья, где было множество теплых охотничьих избушек. Она переждет свое горе там, в светлой весенней тайге, далеко от дома, от упрямого отца и бессловесной матери…

На следующий день после молчаливого невестиного свадебного стола и оленя, без особого азарта забитого в честь нее у священного лабаза, соседи, приглашенные на такое событие, узнали об очередной выходке Епим ики, выпили крови, поели свежего оленьего мяса, а затем быстро разошлись по домам. Каждый нашел пищу для обсуждения и разговоров на целый год. Такое забудется не скоро: полный дом невест, а выдать замуж девочку, еще сидящую на мужской половине!

Суппосланнэ и две ее дочери укладывали свадебный аргиш Кунаватэвие. Кеваватими внимательно наблюдала, какое приданое дают за девочку. Придраться было не к чему: и постель, и посуда, и цветастый новый полог[20], и продукты, и берестяные покрышки для чума, и туеса, и циновка, все было в порядке. А ягушки! На загляденье!

Вывели из дому невесту. Слепой мог увидеть: даже в меховой ягушке были видны очертания хрупкого тельца ребенка, а не девушки. Голову покрыли тремя платками: верхний платок предназначался духам рода будущего мужа, второй – алый, шелковый – богине матерей Калтащь, третий – ее. Кунаватэвие усадили в свадебную нарту, украшенную свадебной накидкой из черного сукна с желтым узором лапки священной кошки, покровительницы отцовского рода, священный узор был вышит в самой середине покрывала. По обеим сторонам кошачью лапку оберегал узор утиного выводка. Это украшение – оберег, полный глубокого смысла, добрых помыслов и пожелания рождения как можно большего количества детей. Девочка сама вышивала орнаменты для старшей сестры, а теперь сестры почему-то собирают в дальнюю дорогу именно ее.

От непрерывных слез и щемящей тоски молчаливая Татья, собиравшая в дальний путь пожитки Кунаватэвие, уже не чувствовала ничего, ни обиды на родителей, ни озлобления, только беспрестанно жалела худенькую рыдающую мать и застывшую, как льдинка, сестричку. Словно на похороны собирались – не невесту рядили в богатый чум. Даже веселая Еля утирала набегавшие жгучие слезы, все старалась что-то шепнуть Кунаватэвие. Татья, так и не показав гостям своего лица, молча складывала приданое: платки, кисы, ягушки, вышитые мелким узором женские платья, ёран хир[21], тучан, вещи любимой сестренки. Она знала: пока отец не дождется зятя в свой дом, ни за что не отдаст замуж и ее. Но найдется ли такой мужчина или сирота, что заменит отцу сына?

Три раза объехала невестина оленья упряжка вокруг оси, чтобы не было ей возврата в девичий дом. Свадебные упряжки с веселым треньканьем колокольцев тронулись в путь. Сама свекровь везла бесчувственную Кунаватэвие. Девочка же сидела без движений, как деревянный идол. Ни слова не проронила, не ответила на поцелуи матери и сестер.

Сердце Кеваватими бешено колотилось от гнева на Епим ики, так легко продавшего дочь, и на всех новых родственников, но и она молчала. «В хозяйстве все пригодится, и невеста-подросток тоже», – думала она.

Четыре дня пути пролетели для Кеваватими моментально: как ни растягивай мысли, а все приходит им конец. Под вечер четвертого дня приехали в Вулыгорт. На лесной опушке, ближе к протоке, в ряд стояли три чума. Вдали у леса чернели приземистые, небольшие избушки. Весело залаяли собаки, учуяв хозяев. Над шестами чумов появился дымок.

Хозяева распрягали оленей, снимали отяжелевшую кожаную упряжь, отряхивали одежду от изморози. Мужчины уже вошли в чум, ушла Кеваватими. И только Кунаватэвие, затаившись запуганным таежным зверьком, не двигалась в нарте. Одна в светлой ночи…

Наконец к ней приблизились свекровь с соседкой, молчаливо выскользнувшие из проема покрышки оленеводческого жилища. Лицо Кеваватими уже не прикрывала тяжелая шаль – лишь накинутый на волосы легкий платок. Она уже дома – не от кого закрывать своего лица. А вот невестке прикрыла лицо платком: она уже замужняя женщина. И от свекра, и от его братьев – дядей Щемана – она теперь должна закрывать лицо.

Свекровь взяла Кунаватэвие под руку, с другой стороны ее подхватила соседка – вдвоем повели девочку к новому жилью. Еще не подняв меховую покрышку от входа в чум, свекровь приглушенно сказала девочке:

– В этом чуме, покрытом нюками из оленьих шкур, ты будешь жить так, как сама устроишь свое гнездышко. Веками так живет хантыйская женщина. Будет в нем холодно, если в сердце твоем будет лед! Если же в сердце горит огонь, будет в твоем семейном гнездышке всегда тепло!

С этими словами свекровь широко откинула покрышку. Жених, сидевший в мужской половине, шевельнулся. От волнения он опустил взгляд на свои купленные давеча у зырян на ярмарке шерстяные повязки на белоснежных оленьих кисах.