Зимин Сергей – Наследие шарлатана (страница 2)

Для Алексея же он был живым воплощением всего того невежества, жестокости и грязи, которые, судя по окружающей обстановке, царили в этом мире.

— О, очухался наконец-то, дармоед! — проскрипел он, вытирая сальные руки о фартук. — Я уж думал, придется мортусов звать. А у меня лишних монет нет, чтобы каждого недоумка хоронить. Ан, ошибся. Земля, видать, не принимает тебя. Похоже, ты нахрен не сдался Плутону. А ну, поднимайся, ленивая скотина! Хватит валяться! Зря, что ли, я тебя кормлю? Бери ведро! Иди пол мой в зале! Не Генриху же эту работу поручать? За его обучение мне хотя бы платят!

Алексей попытался что-то сказать, найти слова, протест, объяснение, но из его пересохшего горла вырвался лишь хрип, беззвучный шепот. Он кашлянул, и каждый спазм отдавался свежей, острой болью в затылке, где зрела здоровенная шишка. Голос не слушался, слова путались и рассыпались, не долетая до сознания.

Собственно, это его и спасло. Потому что, первым желанием Алексея было сказать что-то типа «Кто Вы? Что Вам от меня надо? Я Вас не знаю, оставьте меня в покое!» Что, скорее всего, привело бы его к крайне нежелательным событиям. Однако, его тело, Тело Алекса, прекрасно помнило, как надо, а главное, как не надо общаться с мастером Годфри и напрочь отказалось воспроизводить подобные звуки. Тело помнило, хочешь выжить - молчи и не выделяйся, опусти глаза, подчиняйся. Иначе будет только хуже. Могут убить, в этот раз насовсем, и прикопать в мусорной куче на заднем дворе. Даже костей не останется. Никто и не спросит, куда подевался ученик целителя Алекс. Сбежал, вот и весь сказ. Искать уж точно никто не будет.

— Чего вылупился? — Годфри шагнул ближе, и Алексея накрыло волной его личного амбре — пот, чеснок и перегар. — Или мозги последние отшибло? Забыл, что вчера старик Бартоломью приходил? Старый, а кровь — как у быка, густая, тёмная. Две миски спустил, глядишь, от червей в голове поможет.

Алексей непонимающе уставился на целителя.

— Почти поправился, сердечный, уж на ноги встал, из дверей, слышь ты, сам вышел! — с гордостью добавил Годфри. — Шатался, правда, но это от того, что бесы выходили.

«Две миски крови? У старика?»

Парень застыл, чувствуя, как холодок ужаса ползет по позвоночнику. Разум учёного мгновенно произвел расчет.Две полные миски — это около литра. Литр венозной крови. У пожилого человека, вероятно, страдающего гипертонией и атеросклерозом.

Это не лечение. Это гиповолемический шок.

Старик Бартоломью «вышел сам» на адреналине и гипоксии мозга. Скорее всего, он потерял сознание за углом и умер в канаве, или умрет сегодня ночью от острой сердечной недостаточности.

— На тебе лица нет, — проворчал Годфри, сверля его взглядом. — Бледный, как поганка. И глаза у тебя какие-то странные. Смотришь, как одержимый, не иначе бесы в тебя вселились, когда сознание терял. Надо будет окурить тебя можжевельником потом. А может, и клизму из отвара полыни с чесноком сделать, да погорячее, чтобы нечисть из нутра выгнать.

«Клизма из полыни с чесноком? Это же химический ожог слизистой кишечника!»

Алексей понял, что его взгляд, взгляд взрослого, образованного человека, анализирующего и оценивающего ситуацию, выдаёт его с головой. В глазах слуги Алекса не может быть ни этой пристальности, ни ужаса первопроходца, заброшенного в глубину тёмных веков. В его глазах должны быть только покорность, тупой страх и желание угодить. Он потупился, стараясь изобразить именно это, сгорбился, вжал голову в плечи, сделал свой взгляд пустым и потухшим — так, как делал это всегда Алекс, когда чувствовал опасность.

— Простите, мастер, — добавив в голос побольше подобострастия, прохрипел Алексей. — Голова кружится. Руки у вас больно уж сильные. Вы, поди, и кузнеца сильнее будете! Знатно Вы меня, дурака криворукого, приласкали.

— Голова! — фыркнул Годфри, но в его свиных глазках мелькнуло что-то вроде мрачного удовлетворения, удовольствия от проявленной власти. — У тебя, щенка, и головы-то настоящей ещё нет. Одни сопли да ветер промежду ушей. Ты думать должен не своей башкой, а моими указаниями! Понял? — Понял, мастер!

— Ну, раз понял — бери ведро. Иди и мой. И чтоб чисто было! А то, гляжу, ты совсем разленился. Это от дурной крови. Надо тебе её выпустить, враз работать шустрее будешь!

При упоминании о «выпуске крови» Алексея прошиб холодный пот. Взгляд сам собой метнулся к столу, где среди крошек хлеба и мушиных трупов валялся ланцет.Грязный. С пятнами ржавчины и засохшей бурой корки. На лезвии, если присмотреться, можно было увидеть микроскопические зазубрины.

«Этим? Вскрыть вену? В этом хлеву?»

Это был не просто риск. Это был смертный приговор. Сепсис. Газовая гангрена. Столбняк.

Он понял, что, если этот мясник к нему прикоснется своим ножом — он труп. Второй раз за неделю. И на этот раз умирать придется долго и мучительно, гния заживо.

— Слушаюсь, мастер, — торопливо кивнул Алексей, не поднимая глаз, отрабатывая свою роль до конца. Он увидел в углу знакомое деревянное ведро с мутной, давно не менявшейся водой, в которой плавало несколько мёртвых мух и комочков грязи, и вонючую, слипшуюся в комок, жёсткую тряпку. Чужая память тут же услужливо подсказала, что это его ежедневная, малоприятная, но жизненно важная обязанность. Он взял ведро, с трудом удерживая равновесие, чувствуя, как дрожат его ослабевшие руки, и вышел из-за занавески в основное помещение лавки.

Лавка оказалась небольшой, слабо освещенной комнатой с грубым, заляпанным прилавком. На открытых полках за ним стояли ряды склянок и пузырьков с мутными жидкостями и осадками, висели связки сушёных, пыльных трав, лежали несколько потрёпанных свитков пергамента, испещренных кривыми значками. Воздух здесь был ещё гуще, ещё насыщеннее и тяжелее теми же запахами — гнили, дешевых трав и старой, запекшейся крови. На полу, возле массивного деревянного кресла с ремнями для фиксации и медным поддоном внизу, зияли тёмные, липкие, почти чёрные пятна. Рядом валялась окровавленная, брошенная на произвол судьбы тряпка, и Алексей с отвращением увидел, как по этому грязному щелястому полу деловито ползет упитанный рыжий таракан. В углу стояла деревянная кадушка. Алексей походя заглянул в неё. В кадушке обитали, поджидая очередного пациента, жирные пиявки.

«Герудотерапия», — кивнул своим мыслям Алексей. — «Вот, только, вряд ли её тут используют по назначению. Скорее всего, это облегчённый вариант кровопускания».

Он опустился на колени, ощутив холод и сырость подгнившего пола даже сквозь тонкую ткань штанов. Сгрёб в ладони холодную, вонючую, отсыревшую тряпку и начал водить ею по липким от крови и грязи половицам. Каждое движение, каждый взмах отзывался тупой болью в висках и затылке. А в груди ещё сильнее головной боли грызла обида на эту мировых размеров несправедливость. Он, лауреат престижных научных премий, автор десятков статей, публиковавшихся в журналах мирового уровня, человек, чьи исследования в области синтеза новых антибиотиков могли в будущем спасти десятки тысяч жизней, теперь ползал на коленях в грязи, в помещении, больше похожем на бойню, смывая последствия варварского, бессмысленного ритуала, который в этом мире с гордостью называли «лечением».

Горькая, едкая обида и отчаяние подступили к горлу. Хотелось бросить тряпку, забиться в угол и завыть от бессилия.Но он понимал: это конец. Слабость — это смерть. Годфри, просто-напросто, забьет его насмерть и даже не заметит, спишет на «бесов» или «дурную кровь». И не будет звать этих таинственных мортусов, а прикопает по-тихому в той мусорной куче, которая сохранилась в памяти Алекса. И денег тратить не надо на похороны.

«Выживай», — сказала та женщина в воспоминаниях.«Я выживу», — мысленно ответил ей Алексей, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — «Я ученый. Я знаю законы природы. А этот мир, при всей своей дикости, всё равно подчиняется физике, химии и биологии. Они эти законы не знают, а я знаю. И в этом моё преимущество».

Отчаяние начало отступать, уступая место холодной, злой решимости. Годфри — не врач. Он шарлатан. Он опасный фактор среды. Как вирус. И с ним нужно бороться соответствующими методами. Но, физически это тело слишком слабо, чтобы противостоять угрозе напрямую. Придётся хитрить. Придётся тянуть время.

Он, пока что, был в ловушке. В теле бесправного даже не подмастерья, а жалкого слуги, в мире, который, судя по всему, застрял где-то на уровне самых мрачных лет европейского Средневековья, с его антисанитарией, жестокостью, верой в демонов и мракобесием. Мире, где лучшим, проверенным лекарством от гноящейся, инфицированной раны было раскалённое докрасна железо, а лучшим средством от головной боли — топор.

Мысль об этом, о всей этой медицинской дикости, заставила его содрогнуться уже не только от отвращения, но и от ужаса. Как учёный, как биохимик, он понимал всю глубину катастрофы. В таких условиях даже маленькая царапина, заноза, порез могли стать смертным приговором. Инфекция. Заражение крови. Сепсис. Антибиотиков здесь не было и в помине. Асептики и понятия о стерильности, судя по состоянию одежды мастера Годфри, да и его самого, не существовало в принципе.

Здесь, в этом мире, царил не писанный, но оттого не менее суровый закон микробов и бактерий, против которых у местного населения не было никакой защиты, кроме грубой, неспецифической силы собственного иммунитета, который, в свою очередь, постоянно и методично подтачивался голодом, холодом, тяжелым трудом и такими же «целителями», как Годфри.