Зимин Сергей – Наследие шарлатана (страница 1)
Зимин Сергей
Наследие шарлатана
Глава 1
Сознание возвращалось медленно, обрывками, продираясь сквозь липкую пелену боли, пульсирующую ровным, неумолимым ритмом. Каждая такая пульсация вызывала рой багровых искр и новый приступ боли. Не было ни мыслей, ни воспоминаний. Только ощущения. Только ритм боли и багровых искр.
Холод. Появилось новое ощущение. То место, что было вокруг ритма боли и искр было сырым и холодным. Холод запускал свои тонкие пальцы внутрь этой вселенной, полной пульсации боли и трогал, касался, оглаживал, проникал в самые глубокие недра.
Касание. Нет, не касание, уколы. Что-то твёрдое и острое колет этот комок боли. Снаружи. Как и холод с сыростью. Получается, есть то, что снаружи, и то, что внутри. Внутри пульсирующая боль, снаружи холод сырость и уколы, появилась первая мысль.
Рассуждение. Сравнение. Пульсация боли подобна рокоту большого барабана. Он когда-то ходил на концерт больших японских барабанов. Звуки и вибрации пробирали до самых печёнок. Звуки, там были звуки. А тут – тишина. Тишина, боль, холод и сырость. Промозглость. Вот правильное понятие. Когда холодно и сыро, то это называется «промозгло».
Запах. Запах появился внезапно. Не запах, вонь. Смрад. Прелая солома, пот, металлический запах кровь, сладковато-тошнотворный гной, уксус, горелое мясо, дым, пыль, сено. Вся эта какофония ввинчивалась в маленькую вселенную пульсирующей боли и оседала в ней противным маслянистым налётом, который дела боль ещё более невыносимой.
«Итак, тут есть то, что внутри и то, что снаружи», — появилась новая мысль. — «То, что внутри болит, а то, что снаружи промозглое и вонючее».
Положение. Появилось ощущение верха и низа. Вселенная, полная пульсирующей боли и багровых искр, перестала быть бесконечной, обрела границы и формы. То, что колет и пахнет прелой соломой, оно снизу. А промозглое, оно, оказывается, по бокам и сверху.
Звук. Внешний мир, расположенный за границами пульсирующей боли, наполнился звуками. Откуда-то издалека доносились пение, стук и взрывы хохота. Где-то что-то грохотало и звякало. А тут, совсем рядом, доносились голоса. Мужской голос, хриплый, не слишком-то трезвый, пропитанный самодовольством и скукой вещал:
— а коли гной идёт жёлтый, да с духом, — прикладывай раскалённое железо, слышишь, мальчишка? Железо докрасна кали, и прижигай, покуда не почернеет! Никаких этих шарлатанских припарок! Каленое железо да искренняя молитва Эскулапу, заступнику нашему — вот единственные лекари, коим ведом путь истинный! Внял ли, бестолочь?
— Внял, мастер Годфри! — отозвался мальчишеский голос, в котором звучал искренний страх. — Всё запомнил, что Вы сказать изволили
— Да что ты мог запомнить, дурачина! — возмутился мастер Годфри, судя по звуку, сопровождая свои слова полновесным подзатыльником.
«Что вообще происходит?» — возникла недоумённая мысль. — «Где я? Кто я?»
Новая волна воспоминаний обрушилась на маленькую вселенную. Большие люди, шарики, цветы, сонные и какие-то взволнованные дети. Школа. Уроки. Оценки. Олимпиады. Победы. Гордость школы. Золотая медаль. Университет. Студенческое научное общество. Бакалавр. Красный диплом. Магистратура. Ещё один красный диплом. Аспирант. Кандидат наук. Надежда отечественной биохимии. Белые стены. Микроскопы. Пробирки. Сепараторы. Шкафы. Столы. Лаборатория. Успехи. Новые лекарства. Новый антибиотик уже почти готов. Белая вспышка. Крики лаборантки. Обугливающаяся плоть, сползающая с костей. Темнота.
«Я — Алексей Ковалёв. Я погиб при взрыве в лаборатории»
Вторая волна воспоминаний захлестнула его. Длинная, ухабистая дорога в телеге, холодный дождь, стекающий за воротник заношенной рубахи. Уставшая женщина с потухшим, опустошенным взглядом — мать? тётка? — которая сунула ему в руки узелок с парой яблок и черствой краюхой хлеба и сказала, не глядя в глаза,
— Слушайся мастера, Алекс. Не перечь. Работай. Выживай.
Холодная, промозглая, пропахшая теми же запахами мастерская. Грубые толчки, подзатыльники, щипки. Постоянные унижения. Вечный, ноющий, как зубная боль, голод. И самый яркий, пронзительный, выжженный в памяти образ: мастер Годфри, его длинное, жёлчное лицо, искажённое немой злобой, заносит над ним тот самый деревянный молоток для обезболивания при операциях — массивную колотушку, которой он бил болящего по голове, дабы сознание того покинуло и болящий не мешал ему своими воплями копаться в ранах. И всепоглощающий страх, бессильный, детский ужас, от которого сводило живот и перехватывало дыхание. Последнее, что помнил Алекс, — это короткий свист дерева в воздухе, ослепительную вспышку боли в затылке, смешавшуюся со звоном разбивающейся стеклянной посуды, которую он нес, и наступающую тьму.
«Я Алекс. Ученик целителя. Я погиб от удара деревянным молотком».
Он лежал, парализованный этим двойным потоком воспоминаний, двумя жизнями, столкнувшимися в дикой схватке внутри одного, слишком хрупкого и молодого тела. Учёный и слуга. Будущее, устремлённое вперёд, и тёмное, беспросветное прошлое. Он пытался ухватиться за знакомые, чистые образы: белые стены современной лаборатории, стройные ряды колб и пробирок, тихий, успокаивающий гул центрифуг, уважительные взгляды коллег, запах стерильности и этилового спирта. Но они таяли, как дым, вытесняемые скрипом половиц, кашлем мастера Годфри, уханьем совы где-то на улице и всепроникающим, тошнотворным смрадом, который был теперь его миром.
Он заставил себя раскрыть глаза. Глаза не хотели раскрываться. Ресницы слиплись то ли от крови, то ли от гноя. Пришлось помогать руками. Оказалось, что он лежал на лавке у стены. На лавку был брошен тощенький тюфячок, от которого как раз и пахло прелой соломой и потом. Его тело было накрыто тонким засаленным шерстяным одеялом, которое было грязным настолько, что совершенно не грело, а просто придавливало сверху.
— Твою ж мать— Просипел он пересохшим горлом. — Попаданец, растудыть тя налево. Здравствуй, грузовик–сан.
Он огляделся, пытаясь понять, где-же он находится. Память Алекса услужливо подсказала — это чулан, где Годфри хранит запасы снадобий и ингредиенты. А, заодно, это его, Алекса, спальня.
Вход закрывала занавеска. Когда-то бывшей цветной, а теперь ставшая грязно-бурой Сводчатый низкий потолок был чёрным от копоти и густо затянут паутиной, в которой висели высохшие мухи. Свет жёг его воспалённые, чувствительные глаза — его давала одна-единственная сальная свеча, закреплённая на грубо сколоченном столе, заваленном странными, пугающими инструментами. Он медленно, преодолевая головокружение, перевёл взгляд по комнате. В полумгле, за пределами маленького круга света, он различал жутковатый инструментарий своего нового хозяина: тускло поблёскивающие металлом длинные ланцеты с пятнами ржавчины и засохшей крови, пиявки в мутной, зацветшей банке, медные чаши и тазы для крови с тёмным налётом на дне, глиняные горшки с засохшими внутри следами неведомых, подозрительных снадобий. Это была не лаборатория. Это была камера пыток, причём садистски беспорядочная и грязная. На полках, заставленных склянками с мутными жидкостями и осадками, темнели засушенные летучие мыши, лапки лягушек и пучки растений сомнительной свежести. Воздух в крошечной комнатке был густым, спёртым и тяжёлым, им было трудно дышать, и каждый вдох приносил новый, отвратительный букет ароматов, въедающихся в одежду, в волосы, в саму кожу.
Память Алекса испытывала перед всей этой коллекцией благоговейный трепет от мудрости целителя. Память Алексея бунтовала и требовала немедленно вылить всё это в канализацию. А помещение засыпать хлоркой. Желательно, под потолок.
Алексей медленно, со стоном, вырвавшимся помимо его воли, приподнялся на локте. Голова закружилась, и его на секунду охватила тошнота, горький привкус подкатил к горлу. Он сглотнул, зажмурился, и, когда мир перестал плыть, посмотрел на свои руки, вцепившиеся в край тюфяка. Худые, с тонкими, не по годам жилистыми пальцами, в царапинах, синяках и заусенцах. Чужие руки с грязью под ногтями. Он сжал ладонь в кулак, наблюдая, как напрягаются незнакомые, слишком тонкие сухожилия, как кожа натягивается на костяшках. Это было чудовищно, нереально. Как самый страшный кошмар, из которого не можешь проснуться, как ни бейся и сколько себя ни щипай.
Он провёл дрожащими пальцами по своему лицу, ощущая под кожей выступающие скулы, незнакомый, более короткий и прямой, чем его собственный, контур носа, тонкие, потрескавшиеся губы. Лицо подростка. Чужое лицо. Его новое лицо. Его новое чужое лицо.
— О, проснулся наш соня! — раздался прямо над ним язвительный, простуженный голос. Из-за занавески, шаркая деревянными башмаками по грязному полу, вышел мужчина.
Высокий, сутулый, в кожаном фартуке, запачканном бурыми, ржавыми и зеленоватыми пятнами, чье происхождение Алексей боялся даже предполагать. Его лицо, с крючковатым носом и маленькими, близко посаженными, подслеповатыми глазками-бусинками, было искажено привычной, брезгливой усмешкой. Это и был мастер Годфри. И Алекса-слуги этот человек ассоциировался со страхом, болью и унижением. Его длинные, костлявые, нечистые пальцы, всегда готовые сжать в кулак или больно ущипнуть за плечо, сейчас постукивали по бедру в нетерпении.