Жозефина Лорес – Тот, кого нельзя вызывать (страница 8)
Я слушал, и мне становилось все больше ее жаль. Я всегда думал, что мое положение самое унизительное из возможных. Вечный неудачник, посмешище, аутсайдер демонической иерархии. Но оказалось, у людей, в этом Ясногорье, свои собственные, ничуть не менее жестокие, иерархии и свои способы указать тебе твое место.
– А твои родители… – я запнулся, подбирая слова.
– Они знают обо мне?
Маруса покачала головой, снова пряча взгляд в пламя.
– Нет. Они… они очень далеки от магии. Простые, добрые люди. А простые люди, Стрих, демонов боятся. Любых. Для них демон – это чудище из страшных сказок, которое на многое способно. Совсем не доброе чудовище… Я не хотела их тревожить. Не хотела, чтобы они боялись за меня, думали, что я не справлюсь, не смогу тебя сдерживать. Писали бы мне каждую неделю тревожные письма…
Она посмотрела на меня, и в ее глазах читалась не только нежность, но и твердая решимость. Она продолжила задумчиво.
– Но теперь… теперь же все иначе. Теперь мы прошли Испытание. Официальную бумагу даже выдали.
Она улыбнулась.
– Значит, нужно будет съездить к ним. Показать тебя. Познакомить.
Мое сердце, привыкшее за сто три года биться неровно только от страха или злости, вдруг сделало что-то странное. Оно не то чтобы замерло, не то чтобы упало куда-то в пятки. Оно просто сжалось в маленький, испуганный комок. Казалось бы, какое мне, демону из Таранкуса, дело до мнения каких-то деревенских стариков? Я пережил презрение целого мира. Но мысль о том, что эти двое, родители Марусы, могут посмотреть на меня с осуждением вызвала во мне панику.
– Показать? Меня? – я выдавил из себя, и голос мой прозвучал на октаву выше обычного.
– А вдруг… вдруг я им не понравлюсь?
Маруса заразительно рассмеялась.
– Стрих, милый, да они с ума сходят от радости, когда я просто в гости приезжаю! Они тебе пирогов напекут столько, что мы с тобой за неделю не съедим!
– Они же… они простые люди, – пробормотал я, с тоской глядя на свои острые, отливающие синевой когти.
– А я… я не очень-то простой. Крылья, вот… – я беспомощно пошевелил сложенными за спиной крыльями.
– И когти. И… вообще.
– И вообще ты самый лучший, – твердо заявила она, подошла и обняла меня, уткнувшись носом в мою грудь.
– И они это увидят. Обещаю. Скоро конец ветреца. Как думаешь, на Новолетие съездим? Это у нас самый большой праздник. Все друг другу подарки дарят, старый огонь гасят, новый разжигают. Очень душевно. И родители будут рады.
Отступать было некуда.
* * *
Дорога в Пожарища заняла четыре дня на небольших санях, которые мы одолжили, не бесплатно, у деревенского старосты. Я сидел рядом с Марусой, закутанный в свой новый, простой, хотя и теплый плащ, чтобы хоть как-то скрыть крылья. Я старался прижимать их покрепче к спине, но они все равно были заметны: на спине бугры, из-под полы торчат краешки черных перьев. Пейзаж вокруг был унылым и белым: бескрайние заснеженные поля, изредка прерываемые островками густого леса. Воздух звенел от мороза, и каждый наш выдох превращался в густое облачко пара.
Маруса без умолку болтала, пытаясь меня успокоить. Рассказывала про отца, Осипа – молчаливого, крепкого как дуб, мужчину, который мог часами чинить забор и не сказать при этом ни слова. Про мать, Любаву, – хлопотливую, вечно суетящуюся женщину с добрыми глазами и золотыми руками, которая умела испечь такой пирог, что «вилку с ним проглотишь». Про их дом, большой, крепкий, с резными наличниками, который отец построил сам. Про их корову Зорьку, про петуха Грозного, который терроризировал всех окрестных домашних животных, некоторых соседей и случайных неосторожных прохожих.
Я слушал, и в моем воображении вырисовывалась картина идиллии, столь чуждой мне, что казалось, я еду не в другую деревню, а отправляюсь в другой, следующий мир. Мой мир пропах страхом, завистью и кровью. Их мир пах свежим хлебом, навозом и дымом из трубы.
– А они точно… не будут бояться? – не удержался я от вопроса, когда на горизонте показались дымовые столбы.
– Ну… могут немного испугаться поначалу, – честно призналась Маруса.
– Но ты же не будешь рычать на них и щерить клыки, правда?
– У меня нет клыков, – обиженно буркнул я.
– Я знаю, милый, я пошутила, – она ласково дотронулась до моей руки, державшей поводья.
– Просто будь собой. Только, пожалуйста, не упоминай при маме про злобных ужасных обитателей твоего мира и не рассказывай про их рога и клыки. Она это не оценит.
Село Пожарища оказалось намного больше Забродья, которое тоже не было совсем уж мелким. Избы стояли теснее, все они топились, так что дым из труб поднимался густой и жирный. Чувствовалось, что люди здесь живут не бедствуя. На пригорке виднелся храм, сложенный из светлого кирпича. Его центральная башня венчалась сияющим шпилем. Видно, прихожане не пожалели денег, чтобы порадовать Богиню. Дорога к храму была расчищена от снега и хорошо утоптана.
Сани подкатили к крайнему дому на широкой улице, действительно большому, крепкому, с резными наличниками, покрашенными в белый цвет. Поодаль во дворе возвышался деревянный сарай, откуда доносилось приглушенное мычание и чье-то блеяние.
– Ну, вот и приехали, – выдохнула Маруса, и я почувствовал, как ее пальцы сжали мою руку.
Моя собственная ладонь была влажной от волнения.
Дверь распахнулась еще до того, как мы успели слезть с саней. На пороге возникла женщина. Невысокая, круглолицая, с проседью в темных волосах, которые она спешно накрыла цветастым платком. На ее лице расцвела улыбка.
– Марусенька! Родная моя! – она бросилась к нам по тропинке.
Ее валенки проваливались в снег, который валом лежал по краям дорожки. Ее не успели расчистить пошире.
– Мама! – Маруса утонула в ее объятиях.
Я остался сидеть в санях на самом краешке сидения, чувствуя себя полнейшим идиотом. Мне нужно было слезать. Представляться. А я не мог пошевелиться.
Следом за женщиной появился мужчина. Высокий, плечистый, с густой седой бородой и спокойными, внимательными глазами. Осип. Он молча наблюдал за сценой, а потом его взгляд нашел меня. И застыл.
Я увидел, как его глаза, светлые и ясные, постепенно округляются. Как медленно, очень медленно отступает радость от встречи с дочерью, уступая место нарастающей тревоге и леденящей душу настороженности. Он смотрел на меня. На мои крылья, которые я безуспешно пытался вжать в спину. На мои острые уши, торчащие из-под прядей волос. На мое бледное, нечеловеческое лицо.
Любава, наконец, отпустила дочь и тоже повернулась ко мне. Ее взгляд скользнул по мне. Улыбка на лице не исчезла, а замерла, превратилась в нечто застывшее и недоуменное. Она моргнула. Еще раз. Потом медленно, как бы не веря своим глазам, подняла руку и осенила себя обережным знаком.
Наступила мертвая тишина, нарушаемая только далеким отголоском собачьего лая.
– Мама, папа, – голос Марусы прозвучал нарочито бодро, словно она не замечала невероятной неловкости происходящего.
– Это Стрихнилий. Мой… помощник.
Я понял, что дальше сидеть нельзя. Собрав всю свою демоническую волю в кулак, я сполз с саней и выпрямился во весь свой немалый рост. Капюшон плаща, спал полностью. Черные крылья рефлекторно расправились, визуально сделав меня объемнее, чем я был. Я видел, как Осип непроизвольно сделал шаг вперед, пытаясь прикрыть собой жену. В его руке вдруг оказалась большая деревянная ложка – не оружие, но уже что-то.
– Здравствуйте, – выдавил я.
Мой голос, обычно низкий и немного сиплый, прозвучал неестественно громко в этой деревенской тишине.
– Меня зовут Стрихнилий. Я… демон.
Любава ахнула и снова сотворила обережный знак. Осип сжал черенок ложки так, что костяшки его пальцев побелели.
– Марусенька… – тихо, с мольбой произнесла мать, – это… это шутка такая?
– Нет, мама, не шутка, – Маруса без тени сомнения взяла меня под руку.
– Он мой названый демон. Мы прошли Испытание. Он самый лучший и самый добрый. Он мне очень помогает.
Осип молча смотрел то на меня, то на свою дочь. Казалось, в его голове шла напряженная работа. Наконец, он медленно опустил ложку.
– Ну что ж, – произнес он своим глуховатым, басистым голосом.
– Раз дочка говорит… значит, так и есть. Проходи… гостем будешь.
Любава все еще смотрела на меня с опаской, но гостеприимство, видимо, взяло верх над страхом.
– Да-да, проходи, милок… – засуетилась она.
– Извини уж… мы не ждали… такого. Маруса ничего не писала. Иди в избу, греться надо с дороги. Я сейчас стол накрою, накормлю вас.
Мы вошли в сени, а затем в саму избу. Горница была просторной, чистой и невероятно уютной. Пахло свежим хлебом, сушеными травами и вощеной древесиной. Посредине стоял огромный стол, вдоль стен – лавки. В красном углу – статуэтка Богини на резной подставке. Я невольно остановился, чувствуя себя чужеродным телом в этом мире домашнего тепла и покоя.
Вслед за Марусой, я снял плащ и повесил его на вешалку у двери. Мои крылья никак не хотели вписываться в интерьер. Я задел косяк двери, чуть не смахнул с подоконника горшок с цветущим чем-то, и в конце концов сел на лавку и прижался к печке, пытаясь занять как можно меньше места.
Любава, нервно поглядывая на меня, принялась хлопотать у печи. Осип уместился на лавку напротив и уставился на меня своим тяжелым, изучающим взглядом. Маруса пыталась разрядить обстановку, без умолку болтая о дороге, о Забродье, о предстоящем празднике.