Жорж Сименон – Мой друг Мегрэ (страница 26)

Незнакомец разговаривал с барменом. Он смеялся. Заметно было, что он очень возбужден. Другие пассажиры, вероятно, устраивались в своих каютах и пока не появлялись на палубе. Лишь иногда мимо пробегал кто-нибудь из матросов, направляясь к командному мостику.

Внезапно произошло нечто необычное. Корабль словно приподнялся. Толчок был едва заметный, но у Донадьё возникло ясное ощущение, что в течение нескольких секунд судно оставалось неподвижным.

В рупор прокричали команды. Дважды раздались свистки. У кормы водовороты усилились, и секунду спустя пароход, как обычно, продолжал свой путь через «котел».

Донадьё никогда не поднимался на командный мостик, за исключением тех случаев, когда ему нужно было отдать рапорт. Он поступал так из принципа, потому что любил, чтобы каждый оставался на своем месте. Он видел, как старший помощник капитана спустился с мостика и направился в машинное отделение. Потом отворилась дверь какой-то каюты. Пассажир высунул голову и окликнул доктора.

— Мы что, наскочили на камень, да?

Донадьё узнал его, потому что этот человек раньше уже путешествовал на «Аквитании». Это был Лашо, старый колониальный землевладелец, обладатель целой провинции на берегах Конго. У него были мешки под глазами, жирная кожа, нездоровый взгляд.

— Не знаю, — ответил врач.

— Ну а я-то знаю!

И Лашо, таща сильно распухшую правую ногу, полез на мостик, чтобы расспросить капитана.

На палубе третьего класса почти никого не было. На переднем полубаке человек десять негров, которые должны были сойти на следующей стоянке, сидели прямо на листовом железе палубы. Негритянка, завернутая в ярко-голубую ткань, намыливала совершенно голого мальчишку.

Донадьё все ходил. Четыре раза в день он ровными шагами упрямо совершал одну и ту же прогулку, но на этот раз его остановил помощник капитана по пассажирской части юный Эдгар де Невиль:

— Вы его видали?

— Кого?

Невиль показал подбородком на террасу бара, где вырисовывался силуэт человека в шинели цвета хаки.

— Это врач Бассо, его везут на родину. Целый месяц он ждал, запертый в подвале, в Браззавиле. Его жена сейчас вышла от меня. — На губах Невиля блуждала легкая улыбка, — он всегда улыбался, когда говорил о женщинах. — Он совершенно спятил. Его жена беспокоится. Она спросила меня, есть ли на пароходе тюремная камера, и я указал ей каюту, где стены обиты матрацами. Она, конечно, захочет поговорить с вами. — Помощник капитана отошел на несколько шагов, потом обернулся: — Кстати, вы ощутили толчок?

— По-моему, мы наскочили на камень.

Они расстались. В баре сидели три новых пассажира. Донадьё обратил внимание только на молодого человека, который, как он заметил, был чем-то озабочен. Врач в шинели цвета хаки все еще был здесь; он словно плавал от одного столика к другому, с любопытством наблюдал за людьми, усмехаясь, говорил сам с собой.

Молодой, худой, белокурый, он беспрерывно курил, но когда появилась его жена, он испуганно бросил за борт сигарету.

Донадьё спустился к лазарету, находившемуся на палубе второго класса. Матиас, санитар, был занят тем, что чистил чьи-то большие желтые башмаки.

— Вы знаете, что с нами происходит? — проворчал он, потому что он всегда ворчал.

Лоб его был неизменно наморщен, у рта горькая складка, и это, вероятно, потому, что, хотя санитар и плавал на теплоходах уже семь лет, он все еще страдал морской болезнью.

— А что с нами происходит?

— Завтра в Пуэнт-Нуаре к нам посадят триста аннамитов.

Донадьё привык узнавать все новости от своего санитара. Конечно, его должны были предупредить первого. Но… в конце концов…

— Опять начнут помирать! — проворчал Матиас.

— А у тебя есть еще сыворотка?

Уже не в первый раз на корабль сажали желтых. Их привозили тысячами в Пуэнт-Нуар работать на железнодорожной линии, потому что негры там не выдерживали. Время от времени аннамитов отправляли на родину через Бордо, где их пересаживали на корабль, идущий па Дальний Восток.

Донадьё закурил, по привычке сделал несколько шагов по своему кабинету, где он принимал больных, — там же находилась койка Матиаса — и снова вышел на палубу первого класса. Ему показалось, что корабль накренился на левый борт, но он не удивился, так как это случалось часто: в зависимости от груза крен был то на левый, то на правый борт.

Пароход миновал «котел», он был уже в устье Конго. Ночь спустилась в шесть часов, стемнело сразу, как всегда на экваторе. Жара стала еще более влажной и неприятной.

К фальшборту прислонились два силуэта: главный механик и юный Невиль. Они разговаривали вполголоса. Доктор подошел к ним.

— Я уверен, что Лашо будет скандалить, — сказал Невиль.

— А что происходит? — спросил Донадьё.

— Мы сейчас просто-напросто наскочили на камень, и пробит один из балластов с водой. Вот почему мы и накренились. Но это неважно. Может быть, только придется ограничить подачу пресной воды для умывальников. Однако же Лашо поднялся наверх и потребовал объяснений. Он заявляет, что аварии происходят во время каждого рейса, и собирается взбаламутить всех пассажиров.

Донадьё, стоя в полумраке, смотрел на главного механика, который курил короткую трубку.

— Да ведь один из валов у нас уже поврежден? — спросил он.

— Совсем немного!

Дело в том, что при выходе из Дакара они уже почувствовали первый толчок.

— А почему насосы работают по несколько часов в день?

Механик пожал плечами, немного смутившись.

— Вал все-таки слегка сдвинулся. Судно набивает немного воды.

Это не внушало тревоги ни тому, ни другому. Невиль смотрел в сторону кормы, где, облокотившись на перила, стояли врач и его жена…

Это была повседневная жизнь, обычные происшествия.

— Вы нашли себе партнеров для бриджа? — спросил доктор у помощника капитана.

— Нет еще. У нас на борту два молоденьких лейтенанта и капитан, они хотят танцевать.

Эти трое сидели на террасе бара, перед ними на столике стояли рюмки с перно. Донадьё их еще не заметил. Ведь все так похожи друг на друга во время каждого рейса!.. Они ехали в отпуск, прослужив три года в Экваториальной Африке. У капитана на белом кителе красовались все его ордена. Он говорил с бордоским акцентом. Обоим лейтенантам не было и по двадцати пяти лет, и они, осматриваясь вокруг, искали глазами, нет ли поблизости женщин.

Донадьё не торопился: не пройдет и трех дней, как он познакомится со всеми.

Прошел стюард, ударяя в гонг.

— Кто сидит за столом у капитана корабля?

— Ну ясно, Лашо.

— А вы с кем?

— С офицерами и с мадам Бассо.

— Жена сумасшедшего врача?

Невиль, немного смутившись, утвердительно кивнул головой.

— А ее муж?

— Он будет есть у себя в каюте.

— Значит, за столом я буду один?

— В настоящий момент да. Мы примем пассажиров в Пуэнт-Нуаре, в Порт-Жантиле, а главное — в Либревиле.

Так было всегда, на всех линиях: капитан парохода возглавлял стол, где сидели важные пассажиры; помощник по пассажирской части выбирал хорошеньких женщин, а доктор в первые дни сидел за столом с главным механиком. А потом, когда на пароходе появлялись новые пассажиры, если это были не особенно важные лица, их сажали к доктору.

Мимо прошел молодой человек, который прежде с озабоченным видом сидел в баре; он искал дорогу в каюты.

— Кто это? — осведомился Донадьё.

— Мелкий служащий из Бразза. У него билет второго класса, но так как у него болен ребенок, мы с капитаном решили устроить их в каюте первого класса.

— Он едет с женой?

— Да. Она все время в каюте с малышом, каюта седьмая, самая просторная. Их фамилия, кажется, Гюре.

Донадьё и Невиль молча докуривали сигареты в ожидании второго удара гонга. Прошел врач под руку с женой, которая мило улыбнулась помощнику капитана. Она с трудом тащила за собой мужа. В тот момент, когда супруги входили в коридор, Бассо было заупрямился, но жена тихо сказала ему что-то и он покорно продолжал путь.

— На стоянках ожидаются новые пассажиры?