Жорж Сименон – Мой друг Мегрэ (страница 27)

— В Дакаре все будет заполнено.

Они разошлись, чтобы освежиться перед тем как пойти в ресторан. Когда Донадьё вошел туда, капитан теплохода уже сидел один за своим столом. Он всегда приходил первым. У него была черная борода, и он был больше похож на преподавателя из Латинского квартала, чем на моряка.

В другом углу, тоже один, за столиком сидел Гюре; ему уже подали бульон, который он пил, устремив взгляд в одну точку.

Появился Лашо. Отдуваясь, хромая, он подошел к столику и сел возле капитана, широко развернул свою салфетку, снова запыхтел и позвал метрдотеля.

Воздух в ресторане был тяжелый, вентиляторы беспрерывно утомительно жужжали. Так как корабль выходил из устья реки, начала ощущаться легкая бортовая качка.

— Рис и овощи, — заказал главный механик, сидевший напротив доктора.

По вечерам он не ел ничего другого и с брезгливой гримасой следил, как разносили традиционные блюда.

Вошли три офицера. Сначала они колебались, какой столик выбрать, потом последовали за метрдотелем, разговаривая громче других посетителей ресторана.

— Есть на корабле хороший повар? — спросил капитан с орденами.

— Великолепный.

— Посмотрим. Дайте-ка мне меню!

Наконец появился и помощник капитана по пассажирской части, который сопровождал мадам Бассо, одетую в черное шелковое платье. Это было не настоящее вечернее платье, но и не такое, какие носят днем. Вероятно, она сшила его сама в Браззавиле, по картинке из модного журнала.

Донадьё ел молча, и, хотя он не старался рассматривать пассажиров, рассеянных по залу, который мог вместить в десять раз большее число сотрапезников, он тем не менее предвидел ритм будущего путешествия.

Через каждые три-четыре дня на стоянках будут появляться новые пассажиры, но первоначальная группа, горсточка присутствующих здесь людей, останется основным ядром.

Уже определились группы: стол, занятый шумной молодежью, стол офицеров и мадам Бассо. Был также торжественный стол капитана с ворчливым Лашо, который наверное до самого Бордо будет вести себя невыносимо. Был Гюре, который, конечно, так и останется в одиночестве, и была его жена, не выходившая из каюты, где она ухаживала за умирающим ребенком. Был врач — сумасшедший, на время завтрака, обеда и ужина сидевший под присмотром Матиаса.

Негров на судне словно и не существовало. Но с завтрашнего дня начнут принимать желтых, которые каждую ночь будут играть в кости и к которым на третий или четвертый день вызовут Донадьё, так как обнаружится какая-нибудь заразная болезнь.

Слышалось только жужжание вентиляторов, стук вилок, низкий голос Лашо и смех мадам Бассо. Это была упитанная брюнетка, из тех женщин, у которых платье кажется надетым на голое тело.

— Как только мы придем в Бордо, нужно будет поставить корабль в сухой док, — послышался равнодушный голос главного механика. — Вы уже были в отпуске в этом году?

— Да.

— Не знаю, что они будут делать. Вот уже два судна вышли из строя.

— Меня, конечно, назначат на Сайгонскую линию. Да это и лучше.

— Я ходил туда только один раз. Пожалуй, там не так жарко.

— Там вообще иначе, — просто сказал Донадьё. — Вы курили?

— Нет. Не хотелось.

— Вот как?..

Все знали, что доктор, впрочем умеренно, курит каждый день по две или три трубки. Может быть, опиум и был причиной его флегмы. Он ни во что не вмешивался, всегда был спокойным и безмятежным, но держался слегка натянуто. Это приписывали тому, что он принадлежал к старинной протестантской семье. Например, другие офицеры носили форменные пиджаки с отворотами, так, что видна была рубашка и черный шелковый галстук. Он же всегда был в кителе с высоким воротом, и это придавало ему некоторое сходство с протестантским священником.

Юный Гюре был одет плохо. Он смущенно отвечал метрдотелю, который говорил с ним чуть-чуть снисходительно.

Капитан и лейтенанты колониальной пехоты съели все пять или шесть блюд, обозначенных в меню, и уже с середины трапезы их голоса стали звучать громче из-за выпитого вина.

Лашо, сидевший возле капитана корабля, был похож на большую жабу; он шумно зевал, обвязав салфетку вокруг шеи. Впрочем, он делал это нарочно. Когда Лашо приехал в Африку, он был всего лишь молодым рабочим из Иври, у него не было даже второй пары носков на смену. Теперь он — один из самых богатых колонизаторов в Экваториальной Африке.

И все-таки он всегда жил на реке и на речках в старых лодках, где ему прислуживали только негры. В течение долгих месяцев он объезжал таким образом все принадлежащие ему конторы и проверял их работу, то оставаясь на борту своей барки, то переправляясь в контору на пирогах с помощью туземцев.

О нем рассказывали много всякой всячины. Говорили, что в начале своей карьеры он убивал негров десятками, а может быть и сотнями, и что даже теперь он, не колеблясь, стрелял в тех, кто в чем-нибудь перед ним провинился. Его белые служащие оплачивались хуже всех в колонии и в связи с этим он постоянно вел с дюжину судебных процессов.

Ему было шестьдесят пять лет, и Донадьё, глядя на него и угадывая его физические недуги, удивлялся тому, как он мог выдерживать такое существование.

— Ну и донимает же он капитана! — сказал главный механик.

Ясное дело! Капитан Клод, мелочный, пунктуальный, строго выполнявший все правила, терпеть не мог баламутов вроде Лашо. Но тем не менее ему пришлось пригласить Лашо к своему столу. Капитан говорил мало, ел мало, ни на кого не смотрел. Как только трапеза окончилась, он встал, молча поклонился и ушел — на капитанский мостик или к себе в каюту.

Донадьё задержался в ресторане с главным механиком. Когда он поднялся на палубу, корабль уже вышел в открытое море. Волны с шелковистым шелестом обволакивали его корпус. Низко нависшее небо затянуло не облаками, а сплошной дымкой.

На корме слышалась музыка.

В этот час Донадьё всегда гулял по палубе, крупными шагами, то по освещенной ее части, то по затемненной. Через каждые три минуты он проходил мимо бара.

Когда он поравнялся с баром в первый раз, с проигрывателя лилось танго, но никто не танцевал. На террасе помощник капитана, три офицера и мадам Бассо только что заказали шампанское. В углу, один за столиком, сидел человек, лица которого доктор не различил.

Проходя мимо бара во второй раз, Донадьё заметил, что шампанское уже было налито в бокалы. Оказалось, что одинокий силуэт принадлежал Гюре; он пил кофе, на который имел право согласно своему билету.

Когда доктор шел мимо бара в третий раз, помощник капитана танцевал с мадам Бассо, а лейтенанты говорили что-то, подбадривая их…

Ему не пришлось пройти свои обычные десять кругов: когда он обходил палубу в девятый раз, а мадам Бассо танцевала с капитаном колониальных войск, к доктору подошел стюард.

— Вас просит дама из седьмой каюты! Она испугалась, потому что ее малыш как будто перестал дышать. Я ищу ее мужа.

— Скажите ей, что я сейчас спущусь вместе с ним.

И Донадьё подошел к Гюре, поклонился и прошептал:

— Не пройдете ли вы со мной? Кажется, ребенок не очень хорошо себя чувствует.

Молоденькие лейтенанты хохотали до упаду, потому что их капитан, на двадцать лет их старше, пытался танцевать бигин[1]. Что касается помощника по пассажирской части, то он, улыбаясь, не спускал глаз с мадам Бассо, фигура которой четко вырисовывалась в каждом па этого танца.

ГЛАВА ВТОРАЯ

До каюты номер семь пришлось идти довольно долго. Гюре шел первым, стремительными шагами, останавливаясь на углах коридоров, чтобы подождать доктора, и вопросительно смотрел на него, словно проверяя, туда ли он идет.

Он по-прежнему хмурился, вид у него был несчастный. Или, вернее, Донадьё до сих пор еще не мог определить сложного выражения его лица, этого нервного, напряженного внимания, этой потребности в чем-то, что от него ускользало. Словно револьвер, готовый выстрелить, Гюре, казалось, в равной степени мог мгновенно разрядиться гневом или нежностью.

Белый хлопчатобумажный костюм сидел на нем неплохо, но был сшит из простого материала. Во всем его облике сквозила какая-то стыдливая посредственность.

Ему, вероятно, было двадцать четыре или двадцать пять лет, он был высок, хорошо сложен; только из-за слишком покатых плеч фигура его казалась недостаточно сильной.

Гюре рывком открыл дверь каюты, откуда послышался голос женщины:

— А! Это ты…

Этих двух слов было достаточно: доктор понял, что здесь происходит. Донадьё вошел. Он увидел женскую фигуру; повернувшись спиной к двери, она наклонилась над диваном.

— Что с ним? — резко спросил Гюре.

Очевидно, он злился на свою судьбу!

Донадьё медленно закрыл дверь и с досадой вдохнул спертый воздух каюты, тошнотворный запах больного ребенка. Это была обычная каюта, обитая непромокаемыми обоями. Направо, друг над другом, помещались две койки, налево — диван, на котором лежал ребенок.

Мадам Гюре обернулась. Она не плакала, но угадывалось, что слезы подступают к ее глазам. Голос у нее был усталый.

— Не знаю, что с ним было, доктор… Он вдруг перестал дышать…

Темные волосы, кое-как заколотые сзади, мягко обрамляли ее бесцветное лицо. Трудно было сказать, красивая она или некрасивая. Она измучилась, была больна от усталости. Она отбросила всякое кокетство и даже забыла застегнуть блузку, из-под которой виднелась худенькая грудь.