Жорж Сименон – Мой друг Мегрэ (страница 28)

Втроем в каюте им негде было повернуться. Ребенок дышал с трудом; доктор наклонился над ним.

— Сколько ему?

— Шесть месяцев, доктор. Но он родился на месяц раньше срока. Я решила кормить его сама.

— Садитесь! — сказал он женщине.

Гюре стоял у иллюминатора и смотрел на ребенка, не видя его.

— По-моему, никто никогда не знал точно, что с ним такое. С первых же дней он срыгивал все молоко, которое пил. Потом его стали кормить сгущенным молоком, и в течение нескольких дней ему было лучше. Затем у него начал болеть животик. Доктор из Бразза сказал нам, что, если мы не уедем из колонии, мы его потеряем.

Донадьё посмотрел на нее, потом на Гюре.

— Это ваш первый срок?

— Я уже пробыл в колониях три года, прежде чем жениться.

Другими словами, ему едва исполнилось двадцать лет, когда он прибыл в Экваториальную Африку.

— Вы чиновник?

— Нет. Я счетовод «Экваториальной торговой компании».

— Он сам виноват, — вмешалась мадам Гюре. — Я всегда советовала ему поступить на государственную службу.

Она закусила губу, готовая заплакать; Гюре сжал кулаки.

Донадьё понимал, в чем драматизм их положения. Он задал еще один вопрос:

— Ваш второй срок кончился?

— Нет.

Из-за ребенка Гюре нарушил контракт, а значит ему не заплатили жалованья.

Делать было нечего! Донадьё был бессилен помочь этому ребенку, не переносившему тропического климата и все-таки цеплявшемуся за жизнь изо всех сил своего хрупкого бледного тельца.

— Одно обстоятельство должно придать вам мужество, — сказал он вставая. — То, что ребенок прожил шесть месяцев! Через три недели мы выйдем из тропиков.

Женщина скептически улыбнулась. Он посмотрел на нее еще внимательнее.

— А пока вам следовало бы подумать о себе.

Он с трудом переносил стоявший в каюте запах. Пеленки, которые мадам Гюре, должно быть, стирала в умывальнике, свешивались для просушки с верхней койки. Донадьё заметил, что во взгляде Гюре появилась тоска, что он стал тяжело дышать, что нос его постепенно заострился.

Вот уже целый час, как пароход качало в ритме сильной мертвой зыби. Когда его затошнило, Гюре не выбежал из каюты, а успел только открыть дверь и нагнуться над тазом.

— Простите, доктор, что я побеспокоила вас. Я знаю, что сделать ничего нельзя. Врач сказал мне об этом уже там, но все-таки…

— Вам не следовало бы целый день оставаться в этой каюте.

Гюре рвало, и Донадьё вышел, немного постоял в коридоре и медленно поднялся по лестнице. Только что появившаяся золотистая луна обливала светом широкие волны океана. С кормы доносились звуки гавайской музыки, и это еще подчеркивало царивший вокруг дешевый романтизм.

Разве этот дешевый романтизм не сквозил и во всем остальном? В том, например, что бармен был китаец, в том, что мадам Бассо танцевала с помощником капитана в белой тужурке?

Доктор еще два раза обошел вокруг палубы, потом спустился к себе в каюту, разделся, потушил верхний свет и оставил гореть только масляный ночник.

Наступил его час. Благоразумно, не торопясь, он приготовил трубку с опиумом и закурил. Полчаса спустя он уже мог без волнения думать о ребенке, о его матери и о Гюре, который, вдобавок ко всему, еще страдал морской болезнью.

Когда стюард поскреб в его дверь и объявил, что уже восемь часов, началась погрузка аннамитов, которых все на корабле стали называть китайцами, потому что так было легче. Они подплывали с берега на шлюпках, как обезьяны взбирались по наружному трапу, большею частью держа свой чемоданчик на голове. Их теснили к носу парохода. По дороге делали отметки на листках бумаги, выкрикивали номера.

Донадьё оделся не быстрее и не медленней, чем в другие дни, съел принесенный ему на подносе первый завтрак и, наконец, поднялся на палубу в тот момент, когда на пароход садились пассажиры первого класса.

Их было совсем мало: одна семья. Но семья роскошная. Муж, несмотря на свой деликатный и застенчивый вид, был, вероятно, важной персоной на железной дороге Конго — Океан. Его жена была одета так элегантно, словно приехала в какой-нибудь из европейских городов. У нее была девочка семи лет, уже кокетливая, за которой по пятам ходила английская гувернантка.

Проходя мимо, помощник капитана по пассажирской части, который суетился вокруг вновь прибывших, успел подмигнуть доктору. Неужели он уже имел в виду новую пассажирку?

Трап убрали. Лодки быстро удалялись по направлению к плоскому, как лагуна, берегу, в то время как триста аннамитов спокойно, без любопытства устраивались на переднем полубаке. Большинство из них были одеты в короткие штаны и простую рубашку цвета хаки; у некоторых на голове был плетенный из прутьев шлем, другие же подставляли солнцу свои жесткие черные волосы. подстриженные ежиком. Несколько человек, голые до пояса, мылись у колонки на палубе, а пассажиры-негры скучились в углу и смотрели на них с недоверием или презрением.

В самом конце мостика Донадьё встретил Гюре, который прогуливался в одиночестве.

— Вам лучше? — спросил доктор.

— С тех пор, как прекратилась качка! — ответил тот агрессивным тоном, не глядя на доктора.

— Я посоветовал вашей жене выходить на воздух.

— Сегодня утром она долго гуляла.

— В котором часу?

— В шесть.

Донадьё представил ее одну на пустынной палубе, на заре.

— В открытом море еще не прекратилась зыбь; — сказал Гюре.

Если внимательно посмотреть на него, то можно было заметить, что лицо у него детское, несмотря на морщины на лбу, и выражение, в сущности, совершенно простодушное. В общем, это был еще мальчишка, которого осаждали заботы взрослого мужчины, мужа, отца семейства.

— К сожалению, против морской болезни не существует действенных средств, — сказал Донадьё. — Передайте вашей жене, что я сейчас приду посмотреть малыша.

Теплоход снова двигался. Врач прошел в лазарет, приказал, чтобы начинали пропускать китайцев, и провел два скучных часа, осматривая их, одного за другим, вместе с Матиасом. Китайцы ждали, стоя гуськом перед, дверью. Уже проходя в нее, они раздевались, высовывали язык, протягивали левую руку. С тех пор как они уехали из своей деревни, им пришлось раз сто выполнять одни и те же формальности.

В какой-то момент у Донадьё возникало ощущение, что происходит нечто необычное. Он не смог бы сказать, что именно. Может быть, желтые на этот раз не такие бесстрастно-равнодушные, как всегда?

— Ты ничего не замечаешь, Матиас?

— Нет, мсье доктор.

— Ты делал перекличку? Они все отзывались?

— Да, все по списку.

И все-таки у доктора оставалось подозрение. Стоя посреди переднего полубака, он наблюдал за желтыми, которые кишели вокруг него, спускались в отведенный им трюм за котелками и жестяными кружками, снова становились в очередь у дверей кухни.

И только спустя полчаса один из матросов объяснил загадку. Спустившись в трюм, он нашел двух китайцев, которые лежали за грудой одеял и горой котелков. У обоих был сильный жар.

Донадьё выслушал их, смерил им температуру и понял: они тяжело больны и не явились на осмотр. Двое из их товарищей, несомненно, прошли по два раза, чтобы общее число не уменьшилось.

Теперь эти больные китайцы боялись не только врача, но и болезни, а еще больше того, что их отделят от других. Донадьё действительно велел перенести их в каюты третьего класса.

Когда доктор вышел на прогулочную палубу, только что прозвучал первый удар гонга, оповещая о том, что готов завтрак. На террасе бара было довольно весело, потому что все пили аперитив. Гюре тоже был там, он одиноко сидел в углу. Сумасшедший в шинели цвета хаки переходил от столика к столику, иногда указывая пальцем на чье-нибудь лицо, бормотал слова, казалось, бессмысленные.

Кто-то из пассажиров встал: это был Лашо.

— Выпьете рюмочку со мной, доктор?

Донадьё не мог отказаться. Он сел. Лашо наблюдал за доктором с недоверием, которое, казалось, никогда его не покидало. За соседним столом мадам Бассо сидела между двумя лейтенантами, но она старалась не проявлять излишней веселости или фамильярности.

— Что вы будете пить?

— Рюмку портвейна.

Слишком пристальный взгляд Лашо стеснял доктора. Колонизатор подождал, пока не подали вина, и, когда бармен отошел, спросил:

— Скажите, доктор, вы нашли, что санитарное состояние аннамитов удовлетворительно?

На борту корабля новости распространяются быстро, причем невозможно угадать, кто их передает.