Жорж Сименон – Мой друг Мегрэ (страница 25)
Девушка вложила в эти слова всю душу. А Мегрэ, глядя на нее, воображал ее такой, какой она будет десять лет спустя, с чертами лица, похожими на отцовские, с немного строгим видом, внушающим уважение клиентам ее магазина.
— Он не убивал капитана, — сказал комиссар. И, обращаясь к жене, добавил: — Я только что получил телеграмму: меня вызывают в Париж.
— Уже? А я обещала пойти завтра купаться с…
Она поняла его взгляд.
— Извините нас.
— Но мы проводим вас до гостиницы.
Мегрэ заметил в стельку пьяного отца Жана Мари, который опять показывал кулак траулеру. Комиссар отвернулся.
— Не беспокойтесь, пожалуйста.
— Скажите, — осведомился г-н Леоннек, — могу я перевезти его в Кемпер? Конечно, люди будут болтать…
Мари смотрела на него с умоляющим видом. Бледная как полотно, она лепетала:
— Раз он невиновен…
Лицо у Мегрэ было хмурое.
— Не знаю. Вам решать.
— Вы мне позволите все-таки предложить вам что-нибудь выпить? Бутылку шампанского?
— Нет, спасибо.
— Ну, хотя бы рюмочку чего-нибудь. Например, бенедиктина: мы же на его родине.
— Кружку пива.
Наверху г-жа Мегрэ укладывала чемоданы.
— Значит, вы того же мнения, что и я, не так ли? Это хороший парень, который…
Опять этот взгляд девушки, умоляющий его сказать «да»!
— Я думаю, он будет хорошим мужем.
— И хорошим коммерсантом, — добавил отец. — Я ведь не позволю ему плавать целыми месяцами. Когда вы женаты, вы должны…
— Конечно!
— Тем более что у меня нет сына. Вы должны меня понять.
Мегрэ не сводил глаз с лестницы. Наконец на ней появилась его жена.
— Багаж готов. Поезд идет только в…
— Неважно! Возьмем машину.
Это было настоящее бегство.
— Если будете в Кемпере…
— Конечно, конечно…
И взгляд девушки! Она, видимо, поняла, что все далеко не так ясно, как кажется, но умоляла Мегрэ не говорить об этом. Она хотела сохранить жениха.
Комиссар пожал всем руки, заплатил по счету, выпил свою кружку.
— Тысячу раз благодарю вас, господин Мегрэ.
— Право, не за что.
Подъехала машина, заказанная по телефону.
Это отрывок из адресованного Мегрэ письма комиссара Гренье из гаврской опербригады. Комиссар ответил телеграммой: «СОГЛАСЕН».
Полгода спустя он получил извещение:
«Г-жа вдова Ле Кленш имеет честь уведомить вас о бракосочетании своего сына Пьера с мадемуазель Мари Леоннек…»
...Пять лет спустя Мегрэ проезжал через Кемпер. Он увидел торговца канатами на пороге лавки. Это был еще молодой человек, очень высокий, с уже намечавшимся брюшком.
Он слегка хромал. Он позвал мальчугана лет трех, который играл с волчком на тротуаре.
— Иди домой, Пьеро. Мама будет сердиться.
И этот человек, слишком занятый своим отпрыском, не узнал Мегрэ, который, впрочем, ускорил шаги и отвернулся, состроив забавную гримасу.
45° В ТЕНИ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Стюард три или четыре раза постучал согнутым пальцем в дверь каюты, прижался к ней ухом и, подождав несколько секунд, тихо проговорил:
— Уже половина пятого.
В каюте доктора Донадьё мурлыкал вентилятор, иллюминатор был открыт, и все-таки доктора, голышом лежавшего на простынях, с ног до головы покрывала испарина.
Он лениво поднялся и прошел в узенькую, как стенной шкаф, каморку, где помещался его душ.
Он был спокоен, равнодушен. Движения его были размеренны, как у человека, который каждый день, в одни и те же часы, выполняет один и тот же повторяющийся ритуал. Сейчас он завершил самую священную часть этого ритуала — послеполуденный сон; затем следовал душ и растирание рукавицей из конского волоса, потом серия мелких забот, неизменно продолжавшихся до пяти часов.
Сегодня он, как и ежедневно, посмотрел на термометр, который показывал 48° по Цельсию. Все остальные на корабле — офицеры, пассажиры, впрочем привыкшие к экваториальной жаре, — хныкали, протестовали, обливаясь потом. Донадьё же, напротив, даже с некоторым удовлетворением смотрел, как поднимается столбик розового спирта.
«Аквитания», вышедшая из Бордо, находилась сейчас на конечном пункте своего рейса, в Матади, расположенном в устье Конго, среди ее бурных вод нездорово-желтого цвета.
В тот момент, когда Донадьё надевал белые хлопчатобумажные носки, над его головой заревела сирена, и шаги на палубе, пересекавшие ее взад и вперед, стали быстрее и громче. Стоянка в Матади уже кончилась. Она продолжалась двадцать часов, и Донадьё не полюбопытствовал сойти на берег. С палубы парохода он видел опоры набережных, доки, бараки, ангары, сплетение рельсов, вагонетки — целый мир, раздавленный тяжелым солнцем, где кряхтели под грузом бригады негров и где иногда появлялся европеец в белом, с каской на голове, с бумагами в руках и карандашом за ухом.
За этим хаосом, должно быть, существовал город с вокзалом, с шестиэтажным отелем, незаконченный силуэт которого виднелся вдали, с домиками, разбросанными по холмам.
Одеваясь, Донадьё прислушивался, и потому что в его коридоре было не очень шумно, он решил, что в каюты первого класса садилось немного пассажиров.
Иллюминатор его каюты выходил не на город, а на другую сторону реки, где не было ничего, кроме облезлой горы, у подножия которой виднелось несколько хижин туземцев и лежавшие на песке пирóги.
Раздались свистки. Донадьё смочил волосы одеколоном, тщательно причесался, достал из шкафа китель, сияющий чистотой и жесткий от крахмала.
Начиналось возвращение, с теми же остановками во всех африканских портах, как и на пути сюда. Самая заметная разница между обоими рейсами состояла в том, что при отходе из Бордо на корабле было изобилие свежих продуктов, тогда как на обратном пути холодильники пустели, пища становилась скуднее и однообразнее.
Канаты отцепили, якоря подняли, и тут же заработал винт, а наверху, как всегда, люди махали руками, посылая прощальные приветы друзьям, оставшимся на берегу.
Было без пяти минут пять. Донадьё переставил на столе несколько мелких предметов, переложил с места на место бумаги, взял свой шлем, наконец, и вышел. Он заранее знал, что встретит в коридоре стюардов с чемоданами, увидит отворенные двери, новых пассажиров, которые пытаются найти свою каюту, расспрашивают о чем-то или добиваются, чтобы им переменили место. У каюты помощника капитана ожидали трое, и Донадьё прошел, не останавливаясь, бросил взгляд на пустой салон, не торопясь поднялся по большой лестнице. Ему послышался слабый крик, крик ребенка, но он не обратил на это внимания и вышел на яркое солнце, на прогулочную палубу.
Порт Матади был еще виден, так же как и европейцы в белом, ждавшие на молу, пока корабль не скроется из вида. «Аквитания» вошла в водовороты Конго, в место, называемое «котел». Чтобы понять это, не надо было смотреть на воду. Корабль водоизмещением в двадцать пять тысяч тонн с его мощными машинами встряхивало так неожиданно резко, что это было неприятнее сильной качки во время бури.
Конго, ширина которой в низовьях достигала двадцати километров, внезапно суживалась между двумя горами, лишенными всякой растительности, и, казалось, возвращалась вспять; обратное течение рисовало на ее поверхности очертания коварных водоворотов.
Несколько пирог быстро плыли по воде, как будто не придерживаясь какого-либо направления, словно устремляясь в небытие, и все-таки весла обнаженных негров направляли их от одной пропасти к другой, используя каждый водоворот, чтобы продвинуться вверх по течению.
У левого борта на палубе никого не было. Донадьё ходил большими шагами, не останавливаясь, держась совершенно прямо. Проходя мимо бара, он удивился и, что с ним случалось редко, обернулся, чтобы взглянуть на человека, присутствие которого здесь было для него неожиданно. Нахмурившись, он продолжал свою прогулку по палубе.
В воздухе не ощущалось никакого движения. Переборки были горячие. Однако же Донадьё возле бара увидел врача в форме колониальной пехоты, одетого в тяжелую походную шинель. Один вид толстого сукна цвета хаки уже поразил доктора, и когда Донадьё проходил мимо бара во второй раз, то заметил, что на ногах у его коллеги были черные войлочные туфли, а на голове — не тропический шлем, а темное кепи с золотым галуном.