Жорж Минуа – Филипп Красивый (страница 81)
Как и любой уважающий себя поклонник демонов, Бонифаций, очевидно, был содомитом. Ногаре 12 марта лишь весьма туманно намекнул на "огромные явные преступления". Плезиан расставил все точки над i, он обвинил Папу в "содомитском преступлении и содержании наложниц". Однако он не стал настаивать на этом новом обвинении, для которого у него по-прежнему не было достаточных доказательств. Именно во время судебного процесса 1306 года были представлены "свидетельства", в которых говорилось, что Папа сказал, что грех плоти "не более грешен, чем потирание рук", и что Дева Мария не была лишена его: она "не более девственница, чем моя мать, у которой было много детей".
Это противоречило ортодоксальным установкам и подводило к обвинению в ереси ― Папа не верит в реальное главенство Христа. Доказательством, говорит Плезиан, является то, что "он больше украшает место, где он сидит и почитается, чем алтарь, где освящается воинство христово", а когда священник переходил к восхвалению Христа, "он не поднимался с места и даже поворачивался к нему спиной". Откуда это Плезиан взял? Возможно, что когда-то Бонифаций вел себя с излишней отстраненностью во время церковной службы.
Более серьезным являлось обвинение в отрицании бессмертия души, которое семь раз упоминалось в разговорах с Папой, как до, так и после его избрания. Плезиан справедливо делает это ключевым моментом: если Папа не верит в бессмертие души, то он еретик и злоумышленник, и одного этого достаточно для его низложения. Фактически, Плезиан использова неосторожность в словах и дерзость Бонифация, который являлся хорошим диалектиком и любил играть с аргументами за и против, обращаться с парадоксам и провокациям. Вопрос о бессмертии души, который, очевидно, являлся основополагающим для христианина, только что был заново открыт Аристотелем через его интерпретацию Аверроэсом. По Аристотелю, душа смертна, и многие схоластические богословы, во главе с Фомой Аквинским, следовали за Аристотелем. Это было проблемой, потому что не могло быть и речи об отказе от бессмертия души. Проблема вызывала ажиотаж, и в университетах проходили дебаты, особенно в контексте формальной аргументации и риторических упражнений,
Гораздо менее серьезным было обвинение в не соблюдении поста, ни во время бдений, ни во время Великого поста. А затем выдвигалось непростительное преступление: он ненавидит Францию и французов, начиная с короля. Бенедетто Каэтани якобы сказал, что предпочел бы быть "собакой или ослом, чем французом", что косвенно подтверждало, что для него человеческая душа — не более чем душа животного. Папа "не краснея говорил, что хотел бы быть собакой, ослом или любым другим животным, а не французом, потому что он не верил, что у француза может быть душа, способная заслужить вечное блаженство". «Долгое время он питал ненависть к королевству Франция, наперекор вере, поскольку именно здесь вера возымела свое великолепие и получает наибольшую поддержку в христианском мире. Он также заявил при свидетелях, что предаст анафеме всех, даже ангелов, кто отрицает его суверенную власть над Францией. Он заявил, что скорее уничтожит все христианство, чем откажется от наказания за "превосходство французов"». Это были провокационные заявления, или шутки, или слова, без сомнения, сказанные в гневе. "Но Папа также подталкивал императора против Франции и обещал королю Англии децим, если тот вступит в войну против Франции", — настаивал Плезиан.
И, наконец, в довершение всего, Каэтани совершил убийство. Он убил своего предшественника Папу Целестина V после того, как заставил его уйти в отставку, и это еще не все: он убил "великих ученых", осмелившихся оспаривать его легитимность; перед ним казнили священнослужителей, а он подстрекал палачей словами: "Бей, бей, отдай их ему, отдай их ему!"
Что нужно сделать с таким чудовищем? По мнению Гийома де Плезиана должен быть созван собор для низложения и осуждения узурпатора. На этот раз, вопреки своей привычке, король заговорил. Он сказал, что был полностью убежден аргументацией Плезиана и возмущен поведением Папы. Использовав библейский сюжет, он заявил, что предпочел бы скромно накинуть плащ Ноя на порочность Бонифация, но теперь его долг — выступить против него ради блага Церкви: "Будучи блюстителем чести и почтения, причитающихся святейшей Римской Церкви, мы согласны на созыв и заседание упомянутого собора, дабы он пролил свет на все вышесказанное и устранил все ошибки". Более того, король возлагал на будущий собор, на котором, по его словам, он хотел присутствовать, не только задачу осудить Бонифация, но и реформировать Церковь, защитить веру и Святую землю.
Затем он попросил присутствующих высказать свое мнение и, в случае согласия, подписать обращение к будущему собору. В таких обстоятельствах было очень трудно уклониться от одобрения, а тем более выразить несогласие. Аббат Сито, Жан де Понтуаз, был единственным, кто осмелился защитить Папу, "с негодованием и презрением относясь как к королю, так и к прелатам", говорится в хронике. На следующий день он оказался в тюрьме Шатле. Епископы были более осторожны, и все подписали обращение, хотя и выражали беспокойство. Обвинительная речь Плезиана, очевидно, не совсем убедила их. Более того, они боялись реакции Бонифация. Поэтому они сдержанно высказали определенные оговорки в протоколе заседания в виде двусмысленного выражения: мы действовали, по их словам, в условиях "своего рода квази-необходимости". Необходимости из-за неопровержимых аргументов Плезиана или невозможности расстроить короля? Они надеялись, что Папа поймет с полуслова. Епископы также сохранили его титул и избежали выражений "претендующий на звание Папы" или "в настоящее время председательствующий над судьбой Апостольского престола", которые использовали Ногаре и Плезиан. Они также заявили, что целью собора будет дать Бонифацию возможность "доказать свою невиновность", а не осудить его, и они не причисляли себя к обвинителям. Наконец, они попросили, чтобы все было сделано в соответствии с каноническими правилами.
Филипп IV и связи с общественностью: ассамблея 24 июня
Заручившись спонтанной поддержкой членов расширенного Совета, Филипп Красивый немедленно перешел к следующему этапу: привлечь на свою сторону интеллектуальную силу, попросив Университет присоединиться к обращению к собору, а затем начать кампанию по формированию общественного мнения, чтобы получить одобрение всего королевства. В то же время Ногаре в Италию были отправлены новые инструкции: отправиться Папе и объявить ему о необходимости явиться на собор, который будет созван по просьбе некоторых кардиналов и христианских государей, а пока захватить его персону и держать под надежной охраной во Франции. Для этого необходимо было договориться с противниками Бонифация и собрать небольшой отряд. Конечно, нужно было действовать тактично, поскольку дело было деликатным.
21 июня король зачитал протокол собрания в Лувре представителям Университета и заверил копию печатью и подписями докторов. В тот же день капитул Нотр-Дам также подписал этот документ. По всей стране была организована широкая кампания по сбору одобрений и обращений к собору со стороны церковных общин, знати и городов. Почти всегда это удавалось сделать без сопротивления. Единственная заметная оппозиция исходила от францисканцев, базировавшихся в монастыре Кордельеров в Париже: из 155 монахов 87 отказались подписать документ. Санкции последовали незамедлительно ― все они были изгнаны из монастыря. Среди изгнанных был один из будущих великих средневековых философов, стоявший у истоков движения номиналистов, шотландец Иоанн Дунс Скот. Он родился в 1265 году в небольшом городке Данс на англо-шотландской границе, в 1280 году вступил во францисканский орден и учился в колледжах своего ордена, затем в Оксфорде, где в 1300–1301 годах написал комментарии к