Жорж Минуа – Филипп Красивый (страница 147)

Конец Жака де Моле 

Но точная дата казни не имеет большого значения. Это был трагический и хорошо известный эпилог дела тамплиеров. Во время упразднения ордена на Вьеннском соборе Папа фактически оставил за собой решение о  судьбе главных сановников ордена, которых было всего четверо: Жак де Моле, Гуго де Пейро, Жоффруа де Гонневиль и Жоффруа де Шарне. Собор закончился уже два года назад, а они все еще находились в тюрьме. Пришло время положить этому конец. В конце декабря 1313 года Папа назначил трех кардиналов, Николя де Фреовиля, Арно д'О и Арно Нувеля, собрать в Париже прелатов и теологов в присутствии архиепископа Санса, который должен был огласить приговор заключенным ― видимо пожизненное заключение. Кардиналы прибыли в Париж в начале марта 1314 года. 11 (или 18) числа состоялось торжественное заседание на площади перед Нотр-Дам. Продолжатель Гийома де Нанжи описывает эту сцену следующим образом:

"Великий магистр ордена тамплиеров и три других тамплиера […] все четверо открыто и публично признались в преступлениях, в которых их обвиняли, в присутствии архиепископа Санса и некоторых других прелатов и сведущих в каноническом и божественном праве людей, собранных специально для этого дела по приказу Папы, епископа Альбано и двух других кардиналов, и которым было передано мнение собора. Поскольку они упорствовали в своих заблуждениях и, казалось, хотели упорствовать в них до конца, после зрелого обсуждения, по совету упомянутого собора, упомянутое собрание осудило их, на следующий день после праздника святого Григория, на площади Нотр-Дам на вечное заточение".

И тут произошло непредвиденное: в то время как Жоффруа де Гонневиль и Гуго де Пейро молчали, тем самым косвенно подтверждая свои признания и принимая приговор, Жак де Моле и Жоффруа де Шарне попросили слова: "И вот, когда кардиналы думали, что окончательно завершили это дело, вдруг двое из тамплиеров, а именно великий магистр ордена и приор Нормандии, стали упорно защищаться против выступавшего тогда кардинала и против архиепископа Санса и без всякого уважения снова начали отрицать все, в чем они признались ранее, что вызвало большое удивление у многих людей".

Это застало всех врасплох. Никто этого не предвидел. Историки до сих пор гадают, что могло заставить этих двух людей совершить такой поступок, который, как они знали, безвозвратно обрекает их на смерть как рецидивистов. Большинство считает, что Моле внезапно осознал степень своей вины: его молчание было причиной осуждения ордена, и, провозгласив правду, он надеялся искупить свою вину своей жертвой. Не говоря уже о том, что в семьдесят лет перспектива гнить до конца жизни в королевской тюрьме могла показаться хуже, чем костер. Конец все равно был близок а огонь сократит ожидание.

Застигнутые врасплох, кардиналы отложили принятие решения до следующего дня и передали пленников в руки прево Парижа. Филипп Красивый, находившийся в двух шагах от него во Дворце Сите, был немедленно проинформирован, срочно созвал нескольких советников и решил сразу же покончить с этим. Он не хотел рисковать новым поворотом в этом деле, которое тянулся уже десять лет. Он приказал немедленно привести приговор в исполнение: на острове посреди Сены, на южной стороне Иль-де-ла-Сите, на месте нынешних набережной Орфевр и площади Дофин, был спешно сооружен двойной костер. Там поздним вечером 11 (или 18) марта были заживо сожжены Жак де Моле и Жоффруа де Шарне, причем по их просьбе их лица были повернуты на восток. Сцена живописна и располагает к романтическим полетам фантазии о сумеречном средневековье из иллюминированых рукописей. Продолжатель Гийома де Нанжи более объективен: "Кардиналы передали их в руки прево Парижа, чтобы он стерег их до более подробного обсуждения на следующий день. Но как только эта новость достигла ушей короля, который в то время находился в своем дворце, он, посоветовавшись со своими людьми и не призывая клириков, благоразумно приказал сжечь их во время вечерни в тот же день на маленьком островке посреди Сены, расположенном между королевскими садами и церковью братьев-отшельников Святого Августина. Они взошли на костер с такой силой воли и решимостью, что вызвали восхищение и удивление у всех, кто их видел, своим презрением к смерти и уверенностью в своей невиновности".

Жоффруа Парижский немного более лиричен, но, будучи очевидцем события, он также настаивает на мужестве Моле и восхищении толпы:

Магистр, увидев готовый костер, Разделся без страха Я увидел его, когда он остался Голым в в одной лишь рубашке Стоял он свободно и гордо; Нисколько не содрогаясь Силой его подтолкнули И привязали к столбу. А он подчинился без страха. Когда же вязали его руки веревкой, То он сказал им: По крайней мере, Позвольте мне сложить руки И к Богу вознесите молитву Ибо настало пора и время. […] Это мое желание, и я молю вас Пресвятой Девой Марией, От которой родился наш Господь, Поверните меня лицом на восток. Его просьбу исполнили. И так смерть забрала его И все восхищались этим.

Настолько, добавляет Джованни Виллани, что "в ночь после мученической смерти упомянутого магистра и его товарища, их прах и кости были собраны монахами и другими церковными людьми как священные реликвии и отнесены в освященные места".

Виллани не присутствовал при казни, но он узнал эти подробности от своего отца, который тогда находился в Париже. Обстоятельства этой казни способствовали появлению слухов в духе того времени. Два тамплиера, заживо сожженные на закате, и протестующие против обвинения, с лицами, обращенными к башням Нотр-Дам, и произносящие угрозы в адрес тех, кто несет ответственность за их смерть, могли только подпитывать черные легенды мракобесного Средневековья. По словам Жоффруа Парижского, который, должно быть, находился недалеко от костра, чтобы услышать эти слова, Жак де Моле сказал:

Это скоро произойдет с теми, Кто обрек нас на смерть. Тем, кто несправедливо осудил нас: Бог отомстит за нашу смерть. Сеньоры, — сказал он, — знайте, Чтобы все, кто преследовал нас Будут горько страдать.

Поскольку Папа умер через месяц, а король — через семь месяцев, этого было достаточно, чтобы возник миф о том, что Великий магистр призвал обоих предстать перед Божьим судом.

Более прозаичным было то, что у монахов монастыря Сен-Жермен-де-Пре, который находился через дорогу, были другие заботы: крошечный остров Жавье, который представляет собой не более чем песчаную отмель вдоль Иль-де-ла-Сите, где был устроен костер, принадлежит им. Король, торопясь, не спросил у них разрешения на его использование. Монахи решили, что король воспользовался казнью, чтобы аннексировать эти несколько квадратных метров земли. Поэтому они потребовали и через несколько дней получили постановление парламента, в котором король признал, что не хотел причинить им вреда, сжигая "двух мужчин, которые когда-то были тамплиерами" на острове посреди Сены, "расположенном между нашим садом на одной стороне упомянутой реки и монастырем братьев ордена Святого Августина, на другой стороне реки".

Внутрисемейный скандал

Именно в разгар этой парижской суматохи дочь короля Изабелла прибыла с пачкой петиций от гасконских сеньоров обращавшихся к парижскому парламенту. В течение чуть более месяца она добилась от Филиппа Красивого нескольких уступок, в частности, права для апеллянтов отозвать свое обращение в парламент, если они сделают это без принуждения и если это не повредит интересам короля Франции. До этого, после подачи апелляции, она не могла быть отозвана, и процедура должна была продолжаться до вынесения приговора парламентом.

Во время своего пребывания Изабелла также была вовлечена, до сих пор неясно каким образом, в огромный скандал, связанный с супружеской изменой ее невесток. Возможно даже, что она открыла это королю. Жоффруа Парижский пишет, что Изабелла, "самая красивая женщина в королевстве и империи", "мудрая и благоразумная, насколько это возможно для женщины", была инструментом, "благодаря которому многое было открыто и явлено во Франции", без дальнейших уточнений. Более откровенен хронист середины XIV века Жан д'Утремез. Он рассказывает, что Изабелла подарила две сумочки своим невесткам, и однажды она увидела их у двух братьев с дурной репутацией, Филиппа и Готье д'Онэ. Она рассказала об этом своему отцу, что привело к раскрытию прелюбодеяния. Эта история была подхвачена другими хронистами. Проблема в том, что Жан д'Утремез писал спустя несколько десятилетий после случившегося и был склонен приукрашивать рассказываемые им истории.

Достоверно известно, что скандал разразился в апреле 1314 года. У Филиппа Красивого было три невестки: Маргарита Бургундская, двадцати четырех лет, жена Людовика, короля Наварры, старшего сына короля; Жанна Бургундская-Артуа, двадцати двух лет, жена Филиппа де Пуатье, второго сына; и Бланка Бургундская-Артуа, девятнадцати лет, жена Карла, третьего сына короля. Известно, что эти браки были заключены исключительно по политическим мотивам. Трое сыновей Капетингов, как и их отец, были довольно строгими людьми. Трем молодым женщинам было скучно, и в 1311 году Маргарита завела себе любовника Готье д'Онэ, молодого раздолбая и изрядного ловеласа. У него был брат, не лучше его, Филипп, который стал любовником Бланки, которой в то время было всего шестнадцать лет. Жанна, которая была умнее, знала об этих шашнях, но молчала.