Жорж Минуа – Филипп Красивый (страница 148)

Это была ужасно опасная игра, потому что такой вид неверности в те времена был разрешен только мужчинам. Если у принца или короля была любовница, ее осыпали почестями и благами; если у принцессы или королевы был любовник, его предавали смерти. Ведь, помимо неравенства полов в средневековом обществе, измена принцессы ставила под угрозу чистоту королевской крови, что являлось национальной катастрофой в эпоху, когда добродетели рода считались наследственными, передающимися по крови. Если сын королевы окажется бастардом, отцом которого станет мужчина низшего статуса, это станет гибелью династии. С такими вещами не шутили. А Филипп Красивый еще меньше других был склонен к шуткам: будучи безупречным мужем, вдовцом, сыном и внуком образцовых мужей, пуританских нравов и строгой набожности, он не мог не ужаснуться тому, что узнал в Мобюиссоне. Мы толком не знаем как это произошло, но это произошло в апреле-мае. Узнать, что двое из трех сыновей ― рогоносцы, было очень унизительно для короля.

Жестокость реакции была соизмерима с оскорблением. Трое невесток оказались в тюрьме, а братья д'Онэ в течение нескольких дней были подвергнуты пыткам, безропотно признались и тут же были преданы смерти с жестокостью, поразившей даже добропорядочных людей, которые к казням относились равнодушно: "Их заживо истязали на площади для всеобщего обозрения. Их мужские половые органы отрезали [бросили собакам], а отрезав им головы, протащили к публичной виселице, где, содрав с них всю кожу, подвесили за плечи и суставы рук", — пишет продолжатель Гийома де Нанжи. И на этом дело не закончилось: десятки слуг, фрейлин, членов свиты принцесс, которые ничего не знали и не говорили и которых считали сообщниками, пытали, топили, вешали, в каком-то убийственном безумии раскрывая темную сторону психологии короля: он — очищающий и уничтожающий ангел, стирающий следы зла. Через два месяца после сожжения тамплиеров эти жестокие казни бросили зловещую тень на конец царствования: "Большое количество, как дворян, так и простолюдинов обоих полов, подозреваемых в соучастии или знании об упомянутом преступлении, были в подвергнуты пыткам; некоторые были утоплены, большое количество было тайно предано смерти". И, конечно, в дело вмешивается сверхъестественное — поползли слухи о колдовстве. Один доминиканец был привлечен к ответственности за использование "заклинаний, провоцирующих людей на зло".

Судьба принцесс еще не была решена. Жанна, виновная лишь в том, что не донесла на своих невесток, была заключена в замок Дурдан, а затем оправдана парламентом. Вскоре она вернулась к своему мужу Филиппу. С Маргаритой и Бланкой, напротив, обращались с особой строгостью: их заключили по отдельности в башне замка Шато-Гайар, обрили и одели в грубые рубища. Дело Маргариты было самое серьезное: она была женой наследника престола, а он, Людовик, король Наварры, должен был обязательно произвести на свет детей, чтобы обеспечить продолжение династии. Поскольку возобновление совместной жизни было исключено, как и развод, процесс воспроизводства был заблокирован до тех пор, пока Маргарита была жива. Несомненно, она могла быть официально казнена после суда. Но предпочтение было отдано другому методу: запертая в холодной, продуваемой сквозняками тюрьме в нормандской крепости, она прожила всего несколько месяцев. Бланка содержалась, в чуть менее строгом режиме и продержалась десять лет в Шато-Гайяр, а затем стала монахиней в Мобюиссоне.

Мы не знаем, в какой степени эта трагедия отразилась на сознании Филиппа Красивого. Его честь была задета из-за оскорбления трех его сыновей; впервые возник вопрос о продолжении династии, поскольку ситуация оказалась тупиковой; наконец, глубокая набожность короля не могла не привести его к мрачным размышлениям и усилению покаянных и аскетических настроений, поскольку такое несчастье, постигшее его семью, несомненно, было знаком божественного гнева, который необходимо было успокоить.

Баронские лиги (лето-осень 1314 года) 

В дополнение к внутрисемейным несчастьям, которые, когда они затрагивали королевскую власть, являлись также и общественными несчастьями, существовали политические проблемы чрезвычайной серьезности. Летом 1314 года общее недовольство в королевстве достигло самой опоры власти — дворянства, которое стало объединяться в лиги, ставя государя в очень неудобное положение, напоминающее положение его зятя, Эдуарда II, перед лицом своих баронов.

Это недовольство дворян имело глубокие корни. Их положение неуклонно ухудшалось на протяжении полувека. Все более дорогой образ жизни при снижении доходов усиливал их протестное настроение. Все более совершенное и, следовательно, более дорогое военное снаряжение, растущее стремление к комфорту, вызывало большие расходы. Сеньории находились в кризисе, они были раздроблены дарениями и разделами между наследниками, доходы падали, ценность земельных владений снижалась, — все это заставляло дворян влезать в долги и ставить себя в зависимость от людей, которых они презирали: буржуа, ломбардцев, евреев. Даже у самых знатных сеньоров, таких как Карл Валуа, были десятки кредиторов. Чрезмерные долги вынуждали дворян закладывать поместья, продавать их, а самых мелких — опускаться в ряды крестьянства. Манипуляции с деньгами и сокращение денежного обращения в то время, когда денежная экономика стремилась заменить традиционную феодальную систему, основанную на обмене товарами и услугами, усиливали ощущение, что статус дворянства уничижается. Военная функция, смысл существования дворянского сословия, значительно снизилась: налоги на ведение войны заменили саму военную службу. Кроме того, две так и не начавшиеся кампании 1313 и 1314 годов заставили дворян-воинов почувствовать себя обманутыми и даже бесполезными. Не говоря уже о том, что после Кортрейка и Бэннокберна престиж и превосходство рыцаря в бою были поставлены под серьезное сомнение.

Вне войны прерогативы дворянина также уменьшались перед лицом чиновников королевской власти, легистов и их пособников, бальи и сенешалей, которые все больше и больше посягали на сеньориальные суды. Все более эффективная королевская администрация ограничивала свободу, или произвол, местных дворян над своими зависимыми людьми. Им даже запрещалось участвовать в традиционных развлечениях, таких как частные войны и турниры. А на вершине государства знатная аристократия была оттеснена от власти советниками из низших слоев общества, знатоками права. Герцоги и графы чувствовали, что их вытесняют эти новые люди, юристы и финансисты, которых они обвиняли в расхищении королевской казны и в незаконном обогащении. Их ненависть была направлена на Ангеррана де Мариньи, но через него и ему подобных мишенью становится король. Ему давали плохие советы, его окружали плохие люди, которые присваивали деньги из казны, но именно он выбирал этих советников.

Король, уже так много отнял. Ни по божески ни по человечески. Сначала забрал сотую часть, А потом и пятидесятую часть, И взял так много займов; Не стыдясь Перед Богом. И почему  вас терпят небеса И позволяют притеснять народ Поступать не по обычаю? Вся Франция пылает гневом. Король, но у тебя По крайней мере, есть богатство От тамплиеров, серебро и золото Которое хранится в сокровищнице твоей. От евреев и ростовщиков И от ломбардцев - много денье. От евреев и ростовщиков Которые полностью оплатили; Замужество дочери твоей. Повсюду растет возмущение Ни один их прежних королей Царствовавших до тебя, Не был так жаден до денег Ты съел всех своих людей. Теперь тебе совет говорит Что уже нет ничего, и чему удивляться? Им можно в этом верить. Они ни сколько не заблуждаются, И знают это очень хорошо Когда говорят, что нет ничего Ибо они скрыли это в сердцах своих И все в их больших поместьях спрятано.

Роспуск армии в сентябре 1314 года без сражения и отказ вернуть уже полученные суммы собранные на войну вызвали первые возмущения дворян. Бургундские дворяне собрались в Боне, во главе с Жаном д'Осерром и некоторыми другими; в Дижоне 110 сеньоров и настоятелей 18 аббатств и 11 капитулов выступили в качестве представителей дворянства и даже городов. Дело было серьезным: заговорщики наметили себе план работы, программу встреч, приняли программу реформ, упрекали короля в несоблюдении клятвы при коронации:

Ему было сказано прямо Что он нарушает клятву Данную некогда в Реймсе Когда он был коронован.

Движение распространилось на соседнюю Шампань, затем на Форез, Вермандуа, Бове, Понтье и Артуа. Лиги были организованы на провинциальной основе и опирались на все еще очень сильные местные обычаи. Эти местные обычаи, одновременно, являлись и силой, и слабостью движения. Сила была в том, что заговорщиками двигало сильное чувство принадлежности к местному сообществу, к провинциальной идентичности, основанной на давних обычаях и самобытном языке. Королевство по-прежнему представляло собой мозаику, мозаику из мелких территориально-административных единиц, между которыми было мало взаимопонимания. Например: несколько лет спустя, Папа Иоанн XXII, кагорец, учившийся в Орлеане, не мог понять письмо на французском языке, присланное королем, а епископ Вивье пригрозил лишить наследства своих племянников, если они будут говорить на французском вместо "языка, на котором я говорю с рождения и мой отец до меня". И в этом была слабость протестного движения: несмотря на попытку создания федерации 24 ноября на ассамблее, состоявшейся где-то между Шампанью и Бургундией, где мятежники пытались заключить соглашения о взаимопомощи, баронские лиги так и не объединились, и правительство смогло вести переговоры с каждой из них по отдельности. В этом и заключалась разница с восстанием английских баронов. Французские дворяне не смогли объединиться, чтобы навязать королю Magna Carta (Великую хартию вольностей). Некоторые крупные фьефы остались в стороне от протестного движения, например, Бретань, где новый герцог Иоанн III, сменивший Артура II в 1312 году, тем не менее, был в очень плохих отношениях с Филиппом Красивым, который позволял своим чиновникам все чаще вмешиваться в дела герцогства: в 1311 году он назначил своего клирика Рауля Руселе епископом Сен-Мало, а в 1312 году президента Парижского парламента Алена де Ламбаля епископом Сен-Бриека.