Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 164)

Моя лаборантка Лиля, русская австралийского происхождения, перешла в 1977 году в аспирантуру и стала работать самостоятельно по теме диссертации и на культурах тканей. На освободившееся место можно было пригласить нового лаборанта. О наличии вакансий в институтах и университетах сообщается в разделе объявлений на последних страницах журналов Nature и New Scientist. Через две недели после подачи нашим институтом такого объявления в отдел кадров поступило около ста заявлений. Все еще высокая безработица создавала наибольшие проблемы именно для молодых специалистов. Я не имел на этой стадии доступа к личным делам, но в объявлении о вакансии подчеркивалось, что у претендентов должен быть опыт работы по биохимии. Судить о пригодности такого опыта мог, естественно, только сам экспериментатор. Первичный отбор по документам вели в отделе кадров и после этого пригласили для предварительного собеседования десять человек. Из этих десяти кадровики выбрали трех, передав их документы в наш отдел. Теперь им предстояло собеседование со мной, с заведующим отделом и с инженером отдела, проверявшим кандидатов на знание приборов.

Из трех кандидатов я выбрал молодого, явно очень способного человека, недавно закончившего Кембриджский университет со специализацией по биохимии. Мой выбор, как я полагал, решающий, сообщили кадровикам. Кого выбрали заведующий отделом и инженер, я не спрашивал. В Англии, по традиции, не принято вмешиваться в подобные дела. Через две или три недели в моей группе появился новый сотрудник. Им оказалась девушка лет двадцати, не имевшая ни университетского образования, ни опыта работы с животными, ни в биохимии. У нее был небольшой стаж работы в какой-то диагностической лаборатории госпиталя. Такое пренебрежение моим мнением вызвало первый конфликт с британскими кадровиками. Я настаивал на изменении решения. Неопытный и неквалифицированный лаборант мог стать обузой, а не подмогой в работе. После нескольких бесед с инженером отдела и кадровиками причина принятого решения прояснилась. Выбранный мною молодой и квалифицированный выпускник Кембриджа, а туда принимают только лучших и после отборочных экзаменов, родился в Югославии, то есть в коммунистической стране. Он уже получил британское гражданство, но в государственные учреждения, к которым относился и наш институт, разрешалось, по каким-то секретным инструкциям, принимать на постоянную работу лишь тех, кто родился в Соединенном Королевстве или в его бывших колониях, входивших теперь в Британское содружество наций. Отсутствие опыта у новой сотрудницы оказалось достоинством. Ей могли предложить должность не лаборанта, а младшего лаборанта, то есть с меньшей зарплатой. Экономия бюджетных средств. Права оспаривать такие аргументы у меня не было. Но у новой сотрудницы вскоре обнаружилась аллергия на лабораторных мышей и особенно крыс. Работать с этими животными, а тем более препарировать их органы она не могла.

Венецианский биеннале

В начале декабря, как я уже сообщал ранее, мне предстояла поездка в Венецию для участия в одной из программ Венецианского фестиваля авангардного искусства, организуемого раз в два года, обычно с 15 ноября по 15 декабря. В первую неделю декабря в одном из дворцов Венеции собирался «круглый стол» для обсуждения проблем советских и восточноевропейских диссидентов. Венецианские форумы мирового искусства, начатые еще в прошлом веке, стали столь популярны, что Советский Союз принимал в них участие с 1926 года. В начале XX века именно русское революционное искусство действительно лидировало как авангард мирового. В живописи выдвинулись Марк Шагал, Борис Кустодиев, Василий Кандинский, Наталья Гончарова, Казимир Малевич и многие другие. Возникло новое искусство агитационного плаката. Владимир Маяковский стал представителем революционного авангарда в поэзии, Сергей Эйзенштейн – в кинематографии. В литературе выделялись Евгений Замятин, Борис Пильняк, а несколько позже и Михаил Булгаков. Независимость искусства в нашей стране от текущей политики была ликвидирована в период коллективизации и индустриализации. С запретом на творческие поездки за границу и появлением в Европе фашистских диктатур прекратилось и участие СССР в международных фестивалях. Вторая мировая война прервала проведение каких-либо международных мероприятий, в том числе и Венецианского биеннале. Они возобновились в 1948 году. В 1956 году Советский Союз вновь открыл свой павильон в Венеции.

Сообщение президента биеннале Карло Рипа ди Меаны о том, что фестиваль в 1977 году будет посвящен диссидентам Восточной Европы, вызвало протест со стороны посла СССР в Риме и некоторых других посольств, объявивших это вмешательством политики в культуру. Но ди Меана активно защищал свое решение, утверждая, что искусство нередко создает проблемы для политиков не только на Востоке, но и на Западе. Растущая эмиграция деятелей науки и искусства из СССР и Восточной Европы и появление самиздата свидетельствуют об отсутствии там свободы творчества, и это нельзя игнорировать, так как искусство и наука не имеют границ.

Письмо с приглашением от Рипа ди Меаны было на английском, а полная программа фестиваля на итальянском. Но по упоминаемым в ней именам и терминам я все же смог определить главные ее пункты. Первым пунктом был кинофестиваль с международным жюри. Самиздат в этом виде искусства вряд ли возможен. Все фильмы из СССР и Восточной Европы были продукцией государственных киностудий, но такие советские режиссеры, как Сергей Параджанов и Андрей Тарковский, считались диссидентами. Параджанов, новаторский фильм которого «Тени забытых предков» на тему украинской истории я смотрел, наверное, десять лет назад, находился в 1977 году в заключении. Фильм Тарковского «Сталкер» я посмотрел лишь недавно в лондонском киноклубе. Он не произвел на меня большого впечатления. Польские, чехословацкие и венгерские режиссеры, упоминавшиеся в программе, не были мне известны.

Значительно больший интерес представляла для меня организуемая выставка книг самиздата и их переводов и изданий на разных языках.

Третьей главной темой фестиваля планировалось изобразительное искусство, живопись и скульптура, и симпозиум по проблемам авангарда, национальных традиций и соцреализма. Для меня во всех этих пунктах программы интерес представляло то, что я смогу увидеть Мстислава Ростроповича, его концерт значился в программе, и Эрнста Неизвестного, имя которого тоже там упоминалось. С Эрнстом Неизвестным я еще не был знаком, но Рой подружился с ним в Москве как раз в тот период, когда скульптор работал над созданием надгробного памятника Хрущеву. Изображение этого памятника на Новодевичьем кладбище мы с Роем выбрали для обложки книги «Хрущев. Годы у власти», и цветной негатив я получил в Лондоне от Э. Неизвестного, который в 1976 году эмигрировал из СССР и жил тогда в Цюрихе. В начале 1977-го он переехал в Нью-Йорк.

В программе биеннале упоминался и Юрий Любимов, режиссер Театра на Таганке. Наука и литература объединялись в один «круглый стол». Здесь в программе стояли имена А. Сахарова, А. Солженицына, А. Синявского, В. Буковского, Р. Медведева, Ж. Медведева, В. Турчина, Л. Плюща, В. Некрасова, А. Амальрика, В. Ерофеева, Е. Эткинда, И. Пеликана, М. Джиласа, Э. Гольдштюкера, В. Гавела, Л. Колаковского и еще многих других. Какой-то общей темы для дискуссии не было. Предполагалось, что в ней примут участие и итальянские писатели, философы, журналисты, а также некоторые советологи из других стран.

Декабрь, конечно, не лучшее время для посещения Венеции. Ветер с моря поднял уровень воды, и площадь Святого Марка оказалась затопленной. Туристы ходили по деревянным настилам вдоль домов. В одном из дворцов дожей находился оргкомитет биеннале. Солженицына здесь не ждали, он на письмо ди Меаны не ответил. Не смог приехать и Эрнст Неизвестный. Любимов и Тарковский не получили разрешения на поездку в Венецию от советских властей. Большим разочарованием для всех стало отсутствие Ростроповича. Его концерты планировались на год вперед, и приглашение от Рипа ди Меаны пришло к импресарио великого музыканта слишком поздно. Но для участия в «круглом столе» приехало очень много диссидентов и эмигрантов, в основном из Франции и США. Программы дискуссии и заранее подготовленных выступлений не было. Оргкомитет намечал лишь общее направление, полагая, что какие-то идеи возникнут спонтанно, в ходе прений. Вокруг большого овального стола собралось, наверное, около сорока человек. Встречу открыл Рипа ди Меана. Всем участникам обеспечили синхронный перевод. Среди итальянских организаторов доминировал Джузеппе Боффа (Giuseppe Boffa), хорошо говоривший по-русски. Герой сопротивления, историк, журналист и писатель, он был признанным авторитетом в Италии по всем советским проблемам. Но он был и членом Коммунистической партии Италии, другом Тольятти и корреспондентом газеты L’Unita в Москве. Владимир Максимов произнес резкую речь, оскорблявшую Боффа, а также Андрея Синявского, недавно покинувшего редколлегию «Континента» и создававшего новый русский журнал в Париже. Леонид Плющ, взявши слово, стал критиковать братьев Медведевых. Затем выступил писатель Марк Поповский, недавно эмигрировавший в США. Он привез в Нью-Йорк новую книгу «Дело академика Вавилова», основанную на архивах КГБ 1940–1941 годов, которую пока никто не брался переводить на английский. Поповский почему-то обвинял в этом меня, предполагая, что именно мне посылали ее на рецензию. Дискуссия быстро переросла в жалобы писателей, недовольных отсутствием интереса к их книгам, и в обычные споры среди эмигрантов. Синявский, которого критиковали больше всех – недовольство вызывали его книги «Прогулки с Пушкиным» и «В тени Гоголя», – покинул заседание после перерыва на кофе. Объединение диссидентов в авторитетную оппозицию режимам Восточной Европы, на что, вероятно, рассчитывали организаторы, быстро становилось иллюзией. На следующий день «круглый стол» уже не собирался. В перерывах я поговорил с Виктором Некрасовым, с которым познакомился в Киеве в 1967 году во время симпозиума в Институте геронтологии. Я жил тогда неделю в гостинице «Днепр», недалеко от элитного дома на Крещатике, где жил Некрасов. Он был одним из авторов «Нового мира», и его телефон в Киеве сообщил мне В. Я. Лакшин. В. Некрасов, повесть которого «В окопах Сталинграда», опубликованная в 1946 году, получила всемирную славу и переводилась на множество языков, уехал в 1974 году во Францию на три месяца по приглашению, но, не вернувшись к 1977 году, все еще не потерял советского гражданства. Он был слишком популярен на родине, особенно в Киеве. В 1976 году я встречался с ним в Париже, где семья его снимала маленькую квартиру в плохом и шумном квартале. Ему тогда было 65 лет, и выглядел он нездоровым. В 1977 году в № 12 и 13 «Континента» закончилась публикация начатых еще в 1976 году довольно подробных заметок Некрасова «Взгляд в нечто» о собственной эмигрантской жизни и о прогулках по Парижу. Но ностальгия по Киеву и даже по Москве и «Новому миру» была очень заметной. Не зная французского, Некрасов оставался во Франции туристом. В заметках он не скрывал, что семья его сильно нуждалась. За работу заместителя редактора «Континента» Виктор Платонович получал 3000 франков в месяц (около 500 долларов), слишком мало для Парижа и недостаточно для поездок в другие страны. Трудности возникали и в отношениях с Владимиром Максимовым.